Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Джулия гордо откинула назад головку и презрительно улыбнулась.
— Вот как! Это, значит, ты мне запретишь?
— Не тебе, — возразил Альберто, — я знаю, что ты упряма, как сто коз, и, если тебе что-нибудь запретить, ты нарочно будешь это делать, — а ему.
— Ты, Альберто, — возразила Джулия, — кажется, воображаешь, будто ты один мужчина на свете, а остальные — все бабы и тряпки. Прикрикнешь ты на них, и они спрячутся по углам и всё сделают по-твоему, тебе в угоду… Запрещать такому человеку, как синьор Андреа, легко на словах…
— Ты увидишь! ты увидишь! — стиснув зубы, говорил Альберто.
— И ты думаешь, что он тебя послушает?
— Послушает, если…
— Ну? — вызывающе кинула ему Джулия.
— Если жив быть хочет.
— Э?! угрозы?… Вот что!..
Джулия выпрямилась
— Так знай же ты, мой любезный, что — послушает тебя синьор Андреа, или не послушает, — мне дела нет! Я — слышишь ты это? — я, а не он, — хочу, чтобы всё было попрежнему, и я буду ходить к нему, и он будет рисовать меня. Я хочу быть на его картине. Хочу, чтобы меня видели в Риме, и в России, и на всём белом свете, чтобы все знали, что была такая девушка, как я… такая красивая!… И ты в это дело не мешайся! говорю тебе! Будешь много сторожить меня, — не устережёшь, а, наоборот, я, на зло тебе, так сделаю, что ты меня вовсе потеряешь… Слышал?…
— Слышал! — угрюмо процедил сквозь зубы Альберто… Моё дело — предупредить, а послушаться или нет — ваше…

— Buon giorno, signor russo! [Добрый день, синьор русский! (e.n.)]
Он почтительно раскланялся с Лештуковым, который быстрым твёрдым шагом всходил по мосткам на веранду…
— Buon giorno, signor!… — любезно улыбнулась ему и Джулия.
Лештуков бросил на девушку рассеянный взгляд и, дотронувшись рукой до серой шляпы, пошёл дальше…
— La Signora non è pronta ancora! [Синьора ещё не готова! (e.n.)] — крикнула ему вслед Джулия, — она недавно только вышла из воды и одевается в кабинете…
— Ну и прекрасно… — пробормотал Лештуков, садясь верхом на перила. — Здравствуйте, Джулия! Как поживаете? Впрочем, что же и спрашивать? Хорошеете, здоровеете и цветёте.
Девушка засмеялась.
— Даже вы заметили? Вот чудо-то, signor!…
— А вы, ragazza mia [моя девочка (e.n.)], разве считаете меня слепым?
— Нет, у вас глаза и зоркие, и… красивые, — только они не для нас, бедных! У вас глаза, как магнитная стрелка: всегда их тянет в одну точку к… к полярной звезде! — по сторонам не заглядываются… Зачем синьор так запоздал? Пришли бы раньше, — увидали бы, как синьора Маргарита плавала… Она делает успехи… Сегодня уплыла далеко-далеко в море… Мы даже испугались: хозяин хотел плыть за нею…

Лештуков с хмурым любопытством взглянул в лукавые глаза девушки, хотел что-то сказать, но, спохватившись, равнодушно протянул долгое «гм» и затем заговорил — вместо того, что хотел сказать, — совсем другое

— Когда ваша свадьба, Джулия?
— Свадьба, signor?! Я и не мечтаю о свадьбе.
— Вот как! А я, признаться, думал, что вы невеста Альберто.
— Альберто — добрый малый, синьор, но… чтоб идти за него замуж… нет, синьор, я подумаю и ещё много раз подумаю.
— Смотрите: не продумайте своего счастья.
— О, я имею право ждать… Вы, может быть, думаете, что я бесприданница, синьор?
— Милльонов Ротшильда у вас, во всяком случае, нет.
— Но, право же, очень кругленькая сумма в городском банке, синьор. Конечно, — по нашим здешним понятиям: что скопила, услуживая дамам при купальнях. Я отношу на текущий счёт все мои сбережения, синьор, каждую субботу. И всегда золотом.
— Так что вы сделаете своего будущего мужа маленьким капиталистом?
— Ну, уж нет! Только мужем. Довольно с него и этого удовольствия. Конечно, если я выйду замуж здесь, в Виареджио.
— А вы не прочь бы увидать свет и дальше?
— Как знать судьбу, синьор? Кто может предчувствовать, куда тебя бросит будущее и с кем. Я ведь мечтательница. Верите ли? Когда моя служба кончается, купальни закрыты, ночь над землёю и пусто на берегу, я часто прихожу сюда на веранду и сижу одна, одна… Море и небо кругом, небо и море… И звезды… Огромные, зелёные звезды. Вот Большая Медведица. Вот Вега, вот Полярная звезда. Она водит по свету путешественников и мореплавателей. Это и ваша звезда, синьор, потому что вы тоже путешественник. Она моя любимая, синьор. Найду её на небе, да так уж больше с нею и не расстаюсь. Тянет она меня к себе, манит. Только позови, только прикажи.
Глаза Джулии опять алмазами рассыпались… Лештуков покачал головой.
— Знаете ли, что я вам посоветую, Джулия? Поискали бы вы, вместо звезды полярной, какую-нибудь звёздочку попроще, да поближе к себе. Здесь они у вас приветливее и светлее сияют.
Яркие краски прелестного лица Джулии сразу потускли.
— О, синьор, — возразила она, и в голосе звучала горькая обида. — Я сама знаю, что это мечты, только мечты. Что со мною будет, угадать легко… Выйду замуж за булочника или бакалейщика, откроем торговлю или таверну. Ха-ха-ха! только мужу в руки дела не дам. Что моё, что твоё, — всё оговорю в свадебном контракте. Нарочно в Пизу поеду, оттуда адвоката привезу.
— Это неглупо, Джулия, — одобрил Лештуков, делая вид, что не замечает её недовольства. — А добираться до полярных звёзд и далеко, и мучительно: это — труднодостижимые, холодные звезды; они светят, да не греют, Джулия… Верьте слову опытного друга!
— А если б, синьор опытный друг, я сказала вам то же самое?.. вы послушались бы меня?
— Ха-ха! Вы лукавая девочка, Джулия!…
— Какою мать родила, синьор!… Ma… ecco la signora! [однако… синьора! (e.n.)]

IV

Решётчатая дверь кабины отворилась, и на пороге появилась женщина. На лице Лештукова растаяли все облака, наслоившиеся на нем после бессонной ночи. Точно его солнцем пригрело, точно в жилы ему прибавили фунт свежей, молодой крови