Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Лештуков опять задекламировал:

«Погасший пепел уж не вспыхнет;
Я всё грущу, но слёз уж нет,
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет.
Тогда-то я начну писать
Поэму песен в двадцать пять!»

Маргарита Николаевна засмеялась, — ямочки на её щеках заиграли.
— Вы сегодня строите шута. Но это лучше, чем пить… А всё-таки исправьтесь.
— Совсем прикажете исправиться? Так, чтобы — начать «поэму песен в двадцать пять»?
Маргарита Николаевна окинула его с ног до головы взглядом смеющимся и счастливо туманным. У неё странно шевельнулись плечи и капризно задрожала насмешливая нижняя губка.
— Нет, — полушёпотом бросила она из-под веера Лештукову, — совсем не надо… Это, кажется, мне будет самой дороже… а слегка, немножко… ну, хоть на столько, чтобы не смотреть на меня такими выразительными глазами… Ведь это не глаза, а вывеска, на которой всякий прохожий может прочитать; «Лештуков и Рехтберг. Патентованная фабрика всеобъемлющей любви по гроб…»
— Без отпуска ни оптом, ни в розницу! — с кривою усмешкою возразил Лештуков. Она сделала вид, будто не слышит, и трещала скороговоркою:
— А затем давайте вашу руку и ведите меня в отель завтракать: я — как ваш Ларцев выражается — «проплавалась и в аппетите».

— Hübsches Paar! [прекрасная пара (e.n.)] — сказал солидный, добродушного вида немец другому, такому же солидному и добродушному, когда Лештуков под руку с Маргаритой Николаевной спускались с веранды к сыпучим береговым пескам. Джулия пожелала им здоровья и обдала их при этом целым фейерверком искр из своих горячих глаз

— Вот, господин искатель сильных ощущений, в кого вам следовало бы влюбиться! — сказала Лештукову его дама. — Вы эстетик, а она — красавица. Вы ищете в бурях покоя, а у этих южных девченок, у каждой сидит по черту в душе и по три — в теле, так что по части бурь вы будете совершенно обеспечены… Что вы смеётесь?
— Мне сегодня удивительно везёт на разговоры об этой Джулии.
— Зачем же скромничать? и с самой Джулией, — прибавьте. Я видела, как вы красовались пред нею на перилах. Для человека, который уверяет, будто бы не в состоянии «начать поэмы песен в двадцать пять», очень эффектно, клянусь вам.
— Я её учил уму-разуму. У них тут завязалась чепуха…

И он коротко передал Маргарите Николаевне похождения художника. Маргарита Николаевна слушала без особенного интереса. Когда она бывала в духе, события и разговоры скользили по ней, почти не зацепляя её внимания… Она принадлежала к числу тех женщин, чья эгоистически-нервная суетня и вечное ношение с собственною своею особою так наполняют их узенькое «я», что редко их интересует что-либо постороннее. Поэтому она мысленно примерила Ларцева, как героя романа, к требованиям своего воображения и резюмировала своё впечатление коротким:

— Удивляюсь Джулии… он блондин…
А затем, снизу и искоса гладя в лицо Лештукова, тихо спросила:
— Вы что же это? и впрямь вам так туго приходится от «полярной звезды», что вы жалуетесь на неё даже Джулии?
Лештуков насильственно улыбнулся.
— Хоть мучь, да люби! — возразил он голосом слишком уж спокойным, чтобы быть естественным

Круглое личико Маргариты Николаевны вдруг всё задрожало и побледнело, глаза затуманились и заискрились в одно и то же время, губы сложились в странную гримасу, и бесконечно ласковую, и — вместе с тем — почти хищную. Она тяжело налегла на руку Лештукова и, на мгновение прижавшись к нему горячим, трепещущим плечом, быстро шепнула:
— Милый вы… милый мой…
Но не успела ещё кровь стукнуть Лештукову в виски, как уже Маргарита Николаевна отшатнулась от него и — спокойная, насмешливая и кокетливая — говорила:
— Пожалуйста, пожалуйста… Не делайте диких глаз и воздержитесь от декламации. Мы на улице, и я ничуть не желаю, чтобы нас приняли за только что обвенчанных новобрачных

V

Отель, где квартировали Лештуков и Рехтберг, был импровизирован маленьким русским обществом, сдружившимся в скитании по итальянским городам. Начало колонии положили две богатые и весёлые петербургские немки Берта Рехтзаммер и Амалия Фишгоф, — по профессии, оперные певицы «на усовершенствовании». Они весьма аккуратно рассчитали, что вместо того, чтобы самим проживаться в дорогих отелях, во время купального сезона, гораздо будет выгоднее нанять целый дом и напустить в него жильцов, а в жильцах недостатка в эту бойкую пору года не будет. Затем разослали по итальянским курортам письма к знакомым, с описанием прелестей Виареджио: «У нас очень весёлое общество, а жизнь вам обойдётся дёшево, потому что поселиться вы можете у нас. Мы занимаем огромный дом, комфорт полный» и т.д. Приглашение было заманчиво — и пташки стали понемногу слетаться. Приехал русский художник Кистяков, который начал с того, что повесил в своей комнате портрет Бакунина. Приехал другой русский художник Леман, который начал с того, что занял у хозяек денег, а затем обругал их немками и стал повсюду и всех уверять, что они шельмы и на обухе рожь молотят