Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

— Мои служебные занятия, глубокоуважаемый Дмитрий Владимирович, — журчал Рехтберг, обаяя литератора, — не позволяют мне удовлетворять эстетическим потребностям духа в той мере, как я желал бы. Но следить за успехами русской мысли, русского творчества — моя слабость… Одна из немногих слабостей.
— О, не сомневаюсь, что из немногих! — восклицал Лештуков.
— С тех пор, как я имею честь состоять на государственной службе, я поставил себе за правило прекрасную русскую пословицу: делу время, потехе час. И потому ежедневно, после обеда, отдыхая в своём кабинете, я посвящаю полчаса чтению изящных произведений родной литературы.
— Целые полчаса? — радовался Лештуков, между тем как Леман визжал от восторга.
— От восьми с половиною до девяти.
— Ни минуты больше?
— Аккуратность — мой принцип. Ровно в восемь с половиною я раскрываю книгу, ровно в девять закрываю. По бою часов.
— И часы, конечно, выверены по пушке? — подбрасывал дровец в огонь Кистяков, а Амалия недоумевала:
— Ну, а если часы бьют, а вы не дочитали интересного места?
Рехтберг отвечал с непреклонною твёрдостью:
— Хотя бы на переносе слова со страницы на страницу.
— Здорово! — вопил упоенный Леман, а Кистяков невозмутимо резюмировал:
— Так что вы читаете, скажем, во вторник: «Я вас люб», а «лю» дочитываете уже в среду?
Рехтберг только чуть пожимал плечами:
— Что ж делать? Принцип прежде всего.
— Позвольте пожать вашу принципиальную руку!
Немки, слегка кокетничая, допрашивали:
— Вы и здесь будете такой же аккуратный? Оказалось: нет. Генерал явил себя даже игривым.
— О, mesdames, сейчас надо мною не тяготеет бремя служебных обязанностей. Я резвлюсь, как мальчик, хе-хе-хе! — я резвлюсь. Моё намерение воспользоваться своим отпуском как можно веселее

К человечеству, не отличённому ореолом известности, Вильгельм Александрович относился чрезвычайно свысока и, беседуя с Леманом или Кистяковым, умел держать себя так, что в недостатке вежливости и даже любезности упрекнуть его никак нельзя было, а в то же время в каждом слове, жесте, тоне чувствовалось, что это — Юпитер удостаивает, с вершины Олимпа, забавляться разговором с обыкновенными смертными и чрезвычайно удивлён, находя в них кое-какие признаки разумных тварей. Франческо злополучного господин Рехтберг совершенно не признавал и, кажется, искренно считал этого чудаковатого парня, на счёт которого почти что существовала вся колония, — кроме Маргариты Николаевны и Лештукова, конечно, — чем-то вроде шарманщика или фокусника, проживающего при русских, забавы ради для них и кормов ради для себя. Но однажды Франческо явился к завтраку особенно величественный и великолепный. Обвёл всех торжественным взором, ткнул себя перстом в галстух и пророкотал, отдалённому грому подобно:
— Скриттурато [ангажемент (e.n.)]
— Что-о-о? — взвыл Леман, даже из-за стола выскочив. Девицы завизжали:
— Франческочка, неужели?
— Франческочка, быть не может.
— Франческочка, миленький, куда, куда, куда?
А Франческо басил:
— В Лодию скриттурато. Вот и телеграмма.
— Такого и города нет, — заявил скептический Леман.
Франческо только покосился на него с презрением.
— Скажите? Как же это нет, ежели адженция содрала с меня тысячу франков за скриттуру, да ещё агент выпросил перстень на память?
— Дорогой? — спросил Кистяков.
— С кошачьим глазом.

По телеграмме оказывалось, что Франческо, в самом деле, получил ангажемент на карнавал в город Лоди изображать в «Лукреции Борджиа» дуку ди Феррара