Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Рехтберг с важною готовностью немедленно и подробно удовлетворил его любопытство:
— Два козла поддерживают щит, на коем в нижнем голубом поле плавает серебряная сёмга, а с верхнего красного простёрта к ней благодеющая рука.
— Занятная штука! — восхитился Леман. — Хотите, я вам это в альбом нарисую?
— Чрезвычайно буду вам обязан. Признаюсь: маленькая гордость своим происхождением — одна из моих немногих слабостей.
— Ну, оно с богемой плохо вяжется!

Лештуков молчал, но сидел белый как скатерть, которую он, вне всех своих привычек, машинально пилил ножом. Завтрак кончился… стали собираться к морю; Лештуков исчез. Маргарита Николаевна ещё кончала туалет перед зеркалом в своей уборной, по обыкновению заставляя ждать себя остальное общество, когда стекло отразило крупную фигуру Дмитрия Владимировича. Она обернулась к нему со взглядом беспокойной укоризны.
— Ты сумасшедший, Дмитрий! Разве ловко входить ко мне, когда я одеваюсь?
— Вы едете? — перебил он.
— Ну да… ты слышал… я тебя предупреждала.
— Ах, что твои предупреждения?..
Он молчал, смачивая языком пересыхающие губы.
— Ты, конечно, понимаешь, что нам необходимо много переговорить с тобою?
Маргарита Николаевна пожала плечами.
— Где же и когда? Ты видишь: мы двадцать четыре часа в сутки на чужих глазах.
— Сегодня ночью после ужина ты будешь у меня.
Она взглянула на него, как на безумного.
— Право, Дмитрий… — с расстановкой начала было она.
— Ты будешь! — уже возвысил голос Лештуков.
— Ты, кажется, кричать на меня собираешься? — вспыхнула молодая женщина, — как это красиво!
— Ты будешь! — в третий раз сказал Лештуков.
— Ах, оставь! Глупо… Знаешь сам, что требуешь невозможного!

Лештуков близко придвинулся к ней.
— Я повторяю тебе, что должен говорить с тобою!.. Это свидание мне необходимо… Надо сделать невозможное, — сделай… я прошу, умоляю, требую!.. Что же? Ты хочешь заставить меня грозить?.. Я сделал для тебя всё, чего ты желала… Если бы ты знала, каково мне, ты поняла бы… Но всякую струну можно натягивать только до известных пределов… И если ты бросаешь меня одного в этих сумерках любви, — если ты не поможешь мне разобраться, чтò я и чтò ты, — я… одно тебе скажу: вот уже третий день, как не я сам владею собой, своей разумной и здоровой волей, но лишь какая-то внешняя сила сдерживает меня, помогает мне улыбаться, лукавить и говорить вежливые речи, тогда как мне хочется проклинать и убивать… я не ручаюсь за себя!..

Глаза у него были, как у помешанного. Говоря свои быстрые слова, он сам не замечал, как взял Маргариту Николаевну за плечо.

— Дмитрий! Оставь! Мне больно! — вскрикнула она, страшно перепуганная…

Больно не было, но…
«Вдруг у меня на плече будет синяк, и… как я его объясню Вильгельму?» успело мелькнуть в её сообразительной головке.
Лештуков опустил руку…
— Ну… устроюсь как-нибудь, приду! — не скрывая досады, сказала Маргарита Николаевна…

Пережитая минута страха не помешала ей, однако, когда она догнала ушедшее далеко вперёд общество, казаться в самом хорошем настроении духа. Она одаряла всех обычными ласковыми взглядами и улыбалась и людям, и природе всеми ямочками своего розового лица

XIII

К вечеру море разгулялось, и так как дул юго-западный ветер, так называемый либано, надо было ожидать, что волнение продержится долго. Хозяин купальни, рыжеусый Черри, закрывая торговлю, посмотрел из-под руки на сизые облака, которые, при закате солнца, ползли курчавым стадом из-за горизонта, где свинцовое море сливалось с свинцовым небом, выругался и приказал Альберто вытащить все лодки на берег, как можно дальше за обычные пределы прибоя