Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

«Альберто уверял, что мы с ним из одного теста вылеплены, — думал он. — Может быть, тесто и одно, да дрожжи разные. Оба мы пережили неудачную любовь, оба были оскорблены, унижены: у нас обоих отняли лучшее, чем мы владели, мы оба терзались, оба ненавидели… Он — простой человек полудикой воли — и распорядился просто. Над его человеческим достоинством насмеялись, — он убил. Он сделал страшно, безобразно, преступно, но доказал, что знает себе цену. Он и на скамье подсудимых будет сидеть с гордо поднятой головой. Любовь даёт право суда над человеком. Он судил — и убил. Отчего же я не убил? Первое хорошее чувство в моей гадкой, развратной жизни разменялось на бирюльки; я, как одураченный паяц, сыграл роль трагического героя в водевиле! Зачем я допустил до этого? Разве не лучше было возвысить водевиль до трагедии? Разве я не мог драться с мужем Маргариты, как львы дерутся из-за львицы? А вместо того — вот: я сижу и размышляю — поеду ли я зимою в Петербург на новые нравственные пощёчины, на новые подлости обмана и самообмана. Гуманность, цивилизация помешали?.. Да ведь хотеть-то крови они мне не мешали! Я и сейчас убеждён, что убить было надо: её ли, себя ли, его ли… надо! Просто не посмел. А не посмел — оттого, что плохо любил. Не женщину, а свою выдумку любил: права была Маргарита. И все мы, люди интеллигентного дела, люди нервов и мыслительной гимнастики, так любим. Наша любовь — что мёртвая зыбь: она тебя измочалит, но ни утопить — не утопит, ни счастливо на берег не вынесет. Всё — сверху. Вон, как эти волны… Ишь, как беспокойно суетятся они и лижут серые камни! А что в них? Только что красиво морщат лицо моря… Настоящая-то морская тайна — там, в глубине, где нет ни красивых морщин этих, ни беспокойства. Тишь, гладь, темь и… труп девушки, зарезанной за любовь. Альберто — убийца и спокоен. Я не убил — и мне ужасно скверно. Скверно не оттого, что не убил,— а от догадки, почему не убил

Давно ли я — опытный, стареющий человек с сединою в волосах — горячился, выкрикивал монологи и ставил в них жизнь на карту за честную любовь… Слова! Слова! Слова!.. Что впереди меня и Маргариты? Цепь гнусных обманов, лжей и сотня-другая минут наслаждения. Моё «или-или» разменялось на постыднейшие компромиссы, — мы условились однако, что будем принимать эти компромиссы за любовь… фальшь — за лучшую правду жизни! Ха-ха!

Какое лицемерие!.. Как удобно раздобылись мы привилегией на безнаказанность тех самых грехов, за которые честные мужланы, в роде моего Альберто, расплачиваются поножевщиной. «Я убил её, чтобы она не сделалась потаскушкой», — это прорычал «полускот». «Приезжай, — я буду обнимать тебя за спиною мужа!» — это мурлыкает женщина — кошка с тонкой нервной организацией и острым, образованным умом. И я — человек не из самых худших и глупых в своей среде — выслушал эту программу, — и ничего! Слушал и думал: «гадко! Но как бы это ухитриться, чтобы примирить эту гадость со своею совестью, чтобы не претило извлекать удовольствие из связи с женщиной, которая не стоит, чтобы её любили, а я всё-таки её без памяти люблю»?