Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Она задумчиво посмотрела в хмурое лицо Лештукова.
— Боюсь, — повторила она, — больше, чем даже тебя… Если ты меня убьёшь, то убьёшь по страсти. Это будет преступление. Ты останешься преступником, а я умру — жертвою. Но за мужем — право… Он может уничтожить меня, как собственность, как вещь, которая была хороша, но испортилась и только срамит собою дом. Он убьет и будет прав, а я, и мёртвою, останусь виноватой. Убьёт, — и все скажут: молодец, что убил! так ей, дрянной, и надо было! Не спорь! Это так, я верю в это, а веру никакими возражениями с места не сдвинешь. Если бы ты видел мужа, то знал бы, что он решительно на всё способен. Он вежливый, сдержанный, но весь из правил — точно всю жизнь разбил на клеточки, как в лото… Выбросит ему судьба номер на такую клеточку, что, по правилу, надо убить: он и убьет. Я его не люблю, — он знает и любви не требует: он горд, милостыни не возьмёт. Мы уже не первый год живём как чужие. Но я ношу его имя, и мою честь он считает своею честью. На имени же и чести своей он не то что пятна — даже тени не стерпит. А человек он старых понятий, признает в таких случаях одно лекарство: кровь. Эта откровенность отношений — тебе желанная — должна привести лишь к трагическому скандалу: либо дуэль на смерть, либо убийство, либо самоубийство… Что из трех зол ни выбрать, — от всего надо с ума сойти!

Прошла минута тяжёлого молчания. Лештуков злобно барабанил пальцем по двери; ненавидел он этого, никогда невиданного им, таинственного мужа страшно… С суеверным страхом пред ним Маргариты Николаевны он сталкивался не в первый раз. Эта смелая, бойкая женщина, без семьи и национальности, полжизни рыскающая по разным модным курортам, среди самых разнообразных приключений, в кокетливой погоне за флиртом, вздрагивала, как от удара хлыстом, когда ей приходила в голову мысль о муже, оставленном в Петербурге мирно влачить служебные дни на довольно высоком посту. Точно незримое, но всевидящее око проплывало в тумане её мыслей насмешливою и жестокою угрозою

Лештуков вздохнул глубоко и вздохом прогнал судорогу, схватившую было его горло.
— Тогда… надо разорвать, — с усилием сказал он и, откачнувшись от притолоки, скрылся из лунного пятна в чёрную глубь комнаты.
Маргарита Николаевна откинула голову на спинку кресла; белый свет красиво дрожал на её лице.
— Может быть, — сказала она, потянулась и закинула руки за голову жестом, полным чувственной неги. — Только не сейчас…
Лештуков угрюмо ходил по кабинету. Она поймала его за руку и привлекла к себе.
— Только не сейчас! — с улыбкой повторила она, заставляя его опуститься на колени, и облокотилась на его плечи. — Сейчас я слишком тебя люблю и хочу, чтобы ты меня тоже любил… без ума, без памяти… как только такие сумасшедшие могут любить…

XI

Джулия переживала дни отвратительного настроения; она даже подурнела и похудела за это время. Она соображала: если Ларцев после всего, что между ними произошло, не прибежал ещё упасть к её ногам с восторгом раба, счастливого вниманием своей царицы, — значит, этого вовсе не будет, значит, он её не любит. Джулия не знала, точно ли она и в самом деле так сильно любит Ларцева, как ей казалось. С тех пор как эта девочка начала подрастать, она только и слышала вокруг себя что комплименты да возгласы восторга. На четырнадцатом году её чуть не украли по поручению какого-то сластолюбивого кардинала, побывавшего проездом в Виареджио. Джулия выросла в тщеславном убеждении, что она красавица из красавиц и что обладание ею будет счастьем для всякого, кого она удостоит своею любовью. Её дело — выбрать себе мужа или любовника, а не дожидаться мужского выбора. Международная толпа купаний посылала Джулии ухаживателей самых разнообразных по сословиям, состоянию, общественному положению, национальности и даже — по цвету кожи. Её любви добивались все — начиная с Альберто и кончая заезжими испанскими грандами с Сидом Кампеадором* в корне родословного дерева. О страстности темперамента и романической живости воображения итальянок гораздо больше говорят и думают, чем есть на самом деле. У девушки из славянского, германского, даже французского простонародья, попади она в такие опасные условия, как поставлена была Джулия, давно уже закружилась бы голова. Но от Джулии все соблазны отскакивали, как от стены горох. Вековое заблуждение относительно мнимой лёгкости нравов итальянских женщин посеяно ещё Боккачио, Бьонделло, Аретином. Но если бы такая лёгкость и существовала, — то во всяком случае обманутый муж гораздо более частый зверь в Италии, чем жених, которому подсунули невесту сомнительной невинности. В шестнадцать, в семнадцать лет итальянка (по крайней мере, в низших и средних слоях общества) думает не столько о любовном романе, сколько о замужестве. Прежде всего ей надо выйти замуж. А как сложится жизнь с мужем, — потом видно будет, от мужа зависит. Выйти замуж за какого-нибудь дуку-ди-Караффа**, или маркиза Кавальканти Джулия, конечно, никогда не метила, в каких бы пламенных клятвах не рассыпались перед нею благородные отпрыски древних фамилий. Она понимала, что времена, когда крестьянки делались герцогинями, уплыли в область сказок, что теперь браки герцогов и маркизов — дело чуть не государственной важности. Будущность свою Джулия рисовала по весьма прозаической и простой схеме. Обожание купальщиков даёт ей лишние лиры. Лиры эти она разменивает на золото и, в канун каждого воскресенья, относит в сберегательную кассу; это — её приданое. Когда придёт время выйти замуж, она будет завидной невестой с кругленькой суммой в банке, вполне достаточной для того, чтобы после свадьбы открыть или торговлю, или таверну, где у неё будет своя, отдельная от мужа доля, обусловленная в свадебном контракте. За Альберто Джулия выйти не собиралась, а не отказала ему решительно — по трём причинам. Во-первых, Альберто был так же избалован вниманием иностранок, как она — вниманием иностранцев. Девушке льстило пренебрежение, с каким он, по одному взгляду Джулии, готов был отправить ко всем чертям немецких баронесс и русских коммерсанток, даривших ему драгоценности за одну прогулку по морю, за десятиминутный урок плаванья. Джулия построила в своём уме такую лестницу местных нравов: господа раболепствуют перед своими барынями, барыни унижаются перед Альберто, а Альберто — моя собака. Во-вторых, её практическая головка отлично сообразила, что брак с Альберто нимало не помешает её карьере горничной при купальнях. Напротив, соединяясь вместе, они — две местные купальные знаменитости — получат и более верные ангажементы, и более солидное обеспечение, чем порознь. Джулия рассуждала совершенно таким же образом, как рассуждает модная оперная примадонна, выходя замуж за такого же, как она, модного тенора. Наконец, Джулия, несмотря на свою выдержку в отношении всяких Караффа и Кавальканти, всё-таки находила, что ей не лишнее иметь над собою страх. Выдержка хотя и много значит, а всё-таки гораздо меньше, чем горячая кровь девушки на выросте, да ещё в стране любви с её воздухом, отравленным песнями, звуками мандолины и любовными речами
[* (наст. имя Родриго Диас де Бивар; между 1026 и 1043–1099) — испанский рыцарь, прославившийся подвигами в войнах с захватчиками-маврами; герой народных преданий, поэм, романсов, а также драмы Корнеля «Сид» (e.n.)]
[** Karaffa — знатный неаполитанский род, к которому принадлежат многие видные деятели Италии (e.n.)]