Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Он отлично знал: если все эти итальянцы, немцы, французы не таращатся на Маргариту Николаевну прямо, как на полунагую фигурантку бульварной феерии, то лишь потому, что он сидит на веранде. Его принимают за мужа и опасаются зацепить его самолюбие слишком откровенным цинизмом, — кому же охота нарваться на скандал с человеком, у которого такие широкие плечи и такой суровый взгляд? Эта лицемерная вежливость бесила Лештукова, он десять раз давал себе слово не ходить на веранду. Но когда Рехтберг отправлялась вместе с немками купаться, ему живо представлялось, как она вошла в воду, как с веранды смотрят на неё уже не искоса и исподтишка, а прямо в упор — наводят бинокли, критикуют её руки и ноги, острят и делают скверные предположения… Он бледнел и, схватив шляпу и трость, всё-таки являлся на веранде, с обычным ленивым видом и искусственной улыбкой на губах. Сама Маргарита Николаевна злила его столько же, как и её созерцатели. Она так часто жаловалась на непрошенное внимание мужчин, что разве очень неопытный мальчик не понял бы, насколько, в действительности, внимание это ей льстило. В море, среди волн и пены, Рехтберг была очаровательна и, конечно, сознавала свою силу. Нет таких женщин, которые бы не знали, когда они хороши собою. Лештуков, когда Маргарита Николаевна осторожным шагом выходила из-под столбов купальни к limite и, держась за канат, бросалась спиною на волны, любил её до ненависти. Каждое её движение, каждый взгляд, каждая улыбка представлялись ему умышленными. Её движения были полны манящей чувственности, и он уже сам не знал, как будет для него хуже думать о Маргарите Николаевне: нарочно это выходит у неё или нечаянно? Если кокетка сознательно дразнит своим телом животные страсти, — скверно. Но любить женщину, в которую гадкий талант пробуждать желания в каждом мужчине посажен самою природой и вырывается наружу инстинктивно, сам по себе, даже не завися от произвола женщины, — едва ли не ещё ужаснее

Лештуков воображал, будто скрывает свои волнения довольно искусно. И что же? Простой моряк видит его мельком на пять минут в день, без всяких разговоров, кроме здравствуй и прощай, — и, однако, выкладывает, как на ладони, всю его любовную психологию и ещё хвастается, будто они из одного теста слеплены

«Прозорливость влюблённого!» размышлял Лештуков. Вместе с этой мыслью, ему стало жаль Альберто, и сам моряк стал близким, родственно понятным ему и милым человеком. Ему захотелось доставить бедняку хоть несколько таких же отрадных мгновений, как сейчас была полна и радостна его собственная жизнь. Он вспомнил, как вчера он уговорил Ларцева покончить свои счёты с Виареджио и уехать, и решил обрадовать моряка этим известием

— Идём, Альберто!
— В полицию, что ли, синьор?
— Э! какая там полиция между друзьями?.. В какое-нибудь альберго: у меня глотка высохла от возни с вами… Кстати, нам надо ещё поговорить

В харчевне Лештуков едва не вскрикнул, когда лампы осветили лицо Альберто: ходячим трупом показался ему матрос

— Ой, как вы скверно выглядите!
— Что думает делать художник, синьор? — не отвечая и глядя в землю, спросил Альберто. — Не всегда будет везти ему, как сегодня.
— Он уезжает.
— Это вы его заставили, не правда ли?
— Заставить я не мог бы, но советовал очень… Да будет вам об этом. Вы совсем больны…
— Я с утра ничего не ел и не могу есть. Всё противно. Зато жаждою глотку сожгло.
— Так — стакан вина поскорее. Чокнемся, Альберто!