Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Так итальянский язык и сделался официальным языком «отеля»

— Ah, signor Demetrio! come sta? [как поживаете (e.n.)] — закричал Лештукову через стол молодой тенор, только что перескочивший со школьной скамьи в успешную карьеру и потому весёлый, бойкий, счастливый, точно щенок на другой день после того, как у него продрались глаза. — Avete inteso le bellissime novelle da vostra Russia? [уже знаете новости из России (e.n.)]
— Buon giorno… Нет, ничего не слыхал. О холере что-нибудь?
— Да. Вся Россия в холере. Тысячи умерли, десятки тысяч умирают. Nichni-Novgorodo… diavolo! che brutto nome per una citta! Un nome da rompere la lingua!.. [дьявол! ужасное имя для города! Можно язык сломать (e.n.)]
— О вкусах не спорят, — возразил Лештуков. — Если бы русскому мужику назвать вашу Чивитта-Веккия, так он, пожалуй, и не поверит, чтобы мог так называться город. — Не то кот чихнул, не то воробей чирикнул…
— Я не хотел сказать ничего неприятного вам, синьор… — растерялся итальянец.
— Я знаю это, carino mio… [милый мой (e.n.)] и тоже не хотел сказать вам ничего неприятного.
— Наш Дмитрий Владимирович сегодня в патриотическом настроении, — не без насмешки заметила Рехтберг, обгладывая косточку от цыплёнка. — Это что-то странно… новенькое!
— Почему же? — обратился Лештуков к Маргарите Николаевне.
— Так, не ждала я от вас такой удали, — вот и всё. Мне всегда казалось, что для вас Россия — звук пустой. А вы вот какой!.. Даже за благозвучие Нижнего-Новгорода горой подымаетесь.
— Разве это дурно?
— Напротив, очень хорошо, если вы искренни. Но я вам не верю.
— Что я люблю свою родину? Интересно бы знать причины.
— Хотите знать первую? Если бы я любила свою родину, если бы её постигла беда, и если бы я сознавала, что хоть сколько-нибудь могу помочь ей в беде, наконец, даже хотя бы разделить с ней беду, — я не сидела бы у Средиземного моря — как это сказал ваш поэт? — «…наблюдая, как солнце пурпурное опускается в море лазурное…» Но бодливой корове Бог рог не даёт. Я рождена быть патриоткой, — и у меня нет отечества.
— Зачем я сижу у Средиземного моря, — вам известно, — отозвался Лештуков сквозь зубы, с краскою досады на лице.
— Об этом-то я и говорю… Так что же делается в Nichni-Novgorodo, Giovanni?

Итальянец начал излагать по «Secolo» [итальянская газета «Век» (e.n.)] историю холерных беспорядков в Поволжьи — раздутую, преувеличенную, раскрашенную в самые ужасные цвета жизнелюбивым страхом, у которого глаза велики. Табльдот слушал и ужасался. Немки утирали слёзы. Лештуков, мрачно нахмурясь, глядел в тарелку.

— Если даже приврано втрое, — ведь брешут шарманщицкие газеты, как псы в полнолуние! — так и то ужасно… — перешёл на русскую речь художник Костяков. — Видно, не дождаться осени и Рима. Придётся ворочаться!
— Это зачем?
— Бог с вами! — недовольно зашумели дамы.
— А так: на людях и смерть красна. У меня в Саратове брат женатый… племянники… славные ребята! Одному уже шестой год пошёл. Я с тех пор, как прошёл слух о холере, трясусь за них денно и нощно, а теперь вот пошли ещё бунты эти.
— Дмитрий Владимирович! Вы что же приуныли? — обратилась Рехтберг к своему соседу. — Или обиделись на меня?
— Нет, обижаться не за что. Вы правы.
— В таком случае расправьте ваши морщины…
— Не расправляются… А впрочем… позвольте мне вон ту фиаску… Благодарю вас! Ваше здоровье!..
— Grazie… [спасибо (e.n.)] но… Дмитрий Владимирович! Что это? Стакан за стаканом? Опять?
— О dio! — радовались итальянцы, — quanto beve questo signore!.. {О Боже! сколько пьёт этот синьор}