Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

На бронзовую кожу Альберто легли тени ещё темнее — точно все впадины лица стали ещё глубже, а выступы — ещё резче; через лоб, наискось, вздулась, как бечёвка, синеватая жила

Он машинально схватил весла и двумя-тремя ударами двинул лодку на несколько сажень вперёд; потом со стуком положил весла на борт и скрестил на груди мускулистые голые руки

— Дело простое, синьор! — сказал он отрывисто и грубо, с враждою глядя прямо в лицо иностранца. — Зачем вы сбиваете с пути Джулию?
Иностранец широко раскрыл глаза.
— Я сбиваю с пути Джулию?! Альберто! Во-первых: как вы смеете задавать мне такие вопросы? Во-вторых: откуда вы эту глупость взяли? Какая сорока принесла вам её на хвосте?
— Простите, синьор! — по-прежнему хмуро возразил Альберто. — Конечно, я помню расстояние между нами… Но когда вопрос касается моей невесты…
— Невесты?! — перебил иностранец. — Джулия ваша невеста? Давно ли?
— Я посватался к ней в день Троицы.
— И она приняла ваше предложение?
— Нет, не хочу лгать. Она мне не сказала ни «да», ни «нет». Сказала: Ты подожди, а я подумаю… Она ведь так ещё молода, синьор. Но она скажет «да», синьор. Клянусь вам, что скажет… Если только… если…

Он замолчал и исподлобья, косо поглядел на иностранца.
— По вашей выразительной физиономии легко догадаться, что значит это «если», — усмехнулся иностранец. — Не косите так страшно глаза, Альберто… Вылитый Таманьо в «Отелло». Успокойтесь. Мне столько же дела до вашей Джулии, сколько — вон до той волны, что бежит на нас… Посмотрите, какой чудесный, белый гребешок на ней, как он змеится и зыблется… Вот бы зарисовать!.. Да! Так о Джулии-то… Она красивая девушка… Даже очень красивая, чрезвычайно; если хотите, редко такую можно встретить. Я художник, родился я на севере… Ух, Альберто, на каком севере! Вы бы в моем Петербурге умерли от хандры… Я его и сам терпеть не могу. Всегда и отовсюду меня на юг тянет: и жизнь здешнюю люблю, и работать здесь хорошо. И темы моих картин — все ваши, южные: голубое небо да горячее солнце… Вот теперь затеял писать «Миньону». Вы ведь, кажется, были у меня в мастерской, видели наброски…
Альберто утвердительно кивнул головою. Художник продолжал:
— Более подходящей модели, чем ваша Джулия, я и представить себе не могу. Я натурщиц десять переменил, пока не набежал на неё. С нею моя работа идёт успешно, и я очень благодарен ей за это. Затем, у нас с Джулией точно такие же отношения, как с вами. Вы возите меня в лодке по морю, — это доставляет мне удовольствие, — я вам плачу. Джулия позирует для меня час-другой, — это доставляет мне пользу, — я ей плачу. Вот и всё. Мы друзья с нею, как друзья с вами. Вы знаете, что я люблю ваш народ и, если не ошибаюсь, то и меня здесь любят. Вообще, я очень люблю, чтобы меня любили… Я с Джулией ласков, болтаю, шучу, пою ей иной раз русские песни, а она мне — Sarta и Chiave, в карты раза два играли, как и с вами, Альберто. Что же сказать вам ещё? Я сделал десять набросков с её прелестной головки; сделаю ещё пять, — моя «Миньона» окончательно выяснится у меня в мыслях, и я уеду в Рим, вместе с пятнадцатью Джулиями в карандаше и красках, а вы останетесь с настоящею. И чем скорее это будет, тем лучше, потому что мне ваше Виареджио уже надоело

Лицо Альберто несколько прояснилось; он медленно взялся за весла и, задумчиво глядя вдаль, пенил воду, заставляя лодку вращаться на одном и том же месте