Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Маргарита Николаевна беспокойно шевельнулась в кресле.
— Ты невозможен, — с робкою досадой отозвалась она. — Кричишь так, что весь дом разбудишь… Чего ты хочешь от меня? Разве я тебя не люблю? Ты не смеешь этого сказать… Да! Не смеешь! До сих пор никто не мог похвалиться мною, как можешь похвалиться ты. Пусть будет по-твоему: я труслива, я мелка, я не могу отвечать на твоё чувство в той мере и в том виде, как ты мне его предлагаешь. Но, как я могу и умею, я тебя люблю и — верь, или не верь, это твоё дело — буду тебя любить очень долго. Что я говорю правду, доказательство даже вот этот наш разговор, далеко за-полночь, у тебя в кабинете, в то время, как за две комнаты спит мой муж, мой судья и — стоит ему проснуться — мой палач. Я не скрываю, — я его смертельно боюсь и… И, кроме того, — сердись на меня, или не сердись, — не хотела бы оскорбить его скандалом такой откровенной неверности.
— Следовало бы тебе приискать доказательство получше, — презрительно заметил Лештуков. — Чтобы получить это свидание, мне тоже пришлось грозить чуть не скандалом.
— Что ж? Я опять не скрываюсь: я не героиня. Я боюсь публичности… Ты человек гордый, независимый. Ты привык жить, как тебе хочется, ты — сам свой суд. Уважают ли тебя в обществе, нет ли, смеются ли над тобою, бранят ли тебя, — тебе безразлично. Ты в этом отношении — юродивый, право. Ты удовлетворяешь своим желаниям, и затем тебе дела нет ни до кого и ни до чего…
— Кого же мне бояться, чего же мне стесняться? Если я дошёл до возможности делать мерзкие поступки в роде того, как, по недоразумению, заставили меня сделать эти отношения с тобою, — стало быть, я уже не стыжусь и не боюсь самого себя. Или — сознательно же иду во имя страсти на стыд и страх пред собою. Да, у меня есть искра в сердце, которой я боюсь больше, чем всякого суда на свете. Когда эта искра недовольна мною, пускай хоть всё общество аплодирует мне: я всё-таки буду мучиться, как освистанный актёр. И наоборот, если я сознаю себя правым, швыряй в меня камнями кто хочет, — это не дойдёт по моему адресу!
— Вот видишь! А я сама себя нисколько не боюсь; людей же — ужасно. Я тебе говорила, что, если бы открыто сошлась с тобою, то своим фальшивым положением измучила бы самое себя и тебя. Жаль, — нельзя испробовать! Это было бы лучшим средством от твоей болезни мною…
— Болезни?
— Да. Ты любишь меня неестественно, ты слишком полон чувством ко мне, — я не могу верить в нормальность такой страсти. Ты сошёл по мне с ума, как другие бывают помешаны на том, что он римский папа, на свадьбе с китайской императрицей… Я твоя мания, твоя болезнь… И это очень утешительно. От болезней вылечиваются; от любви — никогда.
— Это недурно сказано, — с насмешливым удивлением возразил Лештуков. — Ты очень умна.
— Дурой меня ещё никто не считал, хотя я веду себя порою, как дура. Посуди сам: если бы не маленькое сумасшествие, не болезнь — мог ли ты полюбить меня? Я не подхожу ни под одно твоё требование от женщины, как характер. Взгляды на общество у нас разные. Требования от жизни — тоже. Почти во всём, что ты считаешь серьёзным, я вижу лишь занимательную и красивую шутку. Ты говоришь: если я оставлю мужа, если буду жить с тобою как жена, — это будет поступок честный. Ты прав, — я отдаю тебе должное. Однако, уже одна возможность огласки представляется мне таким огромным позором, таким гадким и низким страхом, что, право, мне и не пережить его. Я зачахну, захирею под ним…
— А тебе не страшно, что я могу дойти до презрения к тебе?.. Мнение нескольких ханжей и десятка кумушек тебе дороже моего?