Но Франческо был уже в азарте, что называется — до забвения чувств.
— Амалька, говорю, не выдавай! Покажем силу!.. Запели-с. А он, окаянный, маэстра-то, оказывается в капризе своих чувств. — Воче, — кричит, — воче фуори [голос наружу (e.n.)]. Это по-итальянскому выходит, стало быть, голос ему подавай, звука мало. А?.. Воче тебе? Воче? Звука дьяволу? На ж тебе!.. получай! Амалька, вали!
И он орал, что есть силы:
— Нель оррор ди квеста но-о-о-отте! [ужасаясь этой ночи (e.n.)]
— Как я ревану, как Амалия Карловна реванут, — Господи! стекла дрожат, пьянин трепещет, на улице публики полный квартал! А маестра пьянин бросил, за голову лысую руками схватился. Черти, кричит, дьяволы! Голоса! горла! пушки! Что же вы со мною, изверги, делаете? Нешто так можно? Я тебя не слышу, её не слышу, пианино не слышу, ничего не слышу, рёв один слышу. — Что же, маэстра? — отвечаю ему, — вы хотели, чтобы звук дать. А ежели вам угодно, чтобы пианиссимо, — очень просто… Да как ему змарцировал…
И, закрыв глаза, повернувшись на одной ножке, он, с блаженною улыбкою, посылал в пространство воздушный поцелуй, а Леман корчился от восторга:
— Ах, дьявол! ах, стоерос! Знай наших нижегородских! Ай да Арбузов! Ай да Фёдор Фёдорович!
— Я тебе, черту, такого Фёдора Фёдоровича пропишу…
Рехтберг объявилась в отёле с месяц тому назад, а за нею, в самом коротком промежутке, прилетел Лештуков из Швейцарии, где если не Бог, то черт свёл эту пару и связал её верёвочкою. Они попали уже в прочно и дружески сложившуюся товарищескую коммуну. Успех гостеприимного отеля на семейную ногу был настолько велик, что прибывшему вслед за Лештуковым Ларцеву уже не хватило комнаты, — и он должен был устроиться на стороне. Та же судьба постигла и ещё нескольких приезжих русских; практичным немкам оставалось только досадовать: зачем они не наняли два дома вместо одного?
Когда Лештуков сошёл в столовую, — общество дружеского табльдота было в полном сборе. Это была весёлая молодая компания; в её среде пахло жизнью, надеждами, свежестью; всё народ — только что расцветший или начинающий расцветать. Два художника, три певицы, к счастью, на разные амплуа, — и потому, с грехом пополам, способные ссориться не больше раза в день, — несколько учениц известного итальянского maestro di canto [учитель пения (e.n.)] и три-четыре гостя итальянца. Рехтберг сидела во главе стола и, видимо, первенствовала в обществе. Эта женщина — даже в мелочах — всегда устраивалась так, что без всяких стараний, наоборот, даже с несколько утрированным стремлением прятаться, становиться в тени, она всё-таки попадала на первые места, ей доставались лучшие куски, её слова выслушивались всего внимательнее. Лештуков сел рядом с нею. Это место было ему предоставлено молчаливым согласием табльдота. Их всё Виареджио считало любовниками — только очень ловкими и скрытными: а не пойман — не вор!
Разговор за столом, для удобства гостей, шёл по-итальянски.
— Итальянцы слишком смешно говорят по-французски, — заметила как-то раз Рехтберг. — С ними по-французски разговаривать, — во-первых, того гляди, расхохочешься, а во-вторых, лучше мы будем извлекать из них пользу, чем они из нас. Они к нам ходят для французской практики, а мы их перехитрим, — ни одного слова по-французски! И какую мы тогда итальянскую практику получим!
— Но, Маргарита Николаевна, — возражали хозяйки отеля, — они, вероятно, такого же мнения о нашем итальянском языке, как мы — об их французском. Вон — должно быть, у Лемана с Кистяковым что-нибудь совсем нехорошее вышло, — очень уж странно переглянулись Джованни и Аличе.
— А пускай! Мы в их стране, и им, как хозяевам, остаётся радоваться, что у них такие вежливые гости, — не носят в итальянский монастырь ни чужого устава, ни чужого языка
e.n. — примечания и переводы редактора издания 2000 года Тимофея Фёдоровича Прокопова