Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Бледность Джулии сменилась ярким румянцем, — как будто заревом обдало её лицо и шею. Джулия несколько раз повторила своё «потому что», обращаясь к растерявшемуся под быстрым наплывом её речи художнику — и не то не могла, не то не решалась пойти далее этих слов; она нервно комкала свой передник и водила по комнате полными слёз глазами. Наконец, Джулия остановила взор на Лештукове, который молча любовался её красотой и волнением

— Я… я не могу… — пробормотала она. — Синьор Деметрио! Помогите мне! Вы помните, что мы с вами говорили… о звёздах… Скажите же от меня всё это вашему другу!
И она бросилась бежать из мастерской.
— Позвольте, Джулия, — остановил было её Лештуков, но она была уже за дверями.
— Я верю вам — всё скажите!.. — прозвенел её трепетный голос, и вслед затем быстро затопотали по мрамору убегающие ножки

Лештуков расхохотался, глядя на сконфуженного Ларцева, а тот развёл руками — с видом человека, сбитого с толка и окончательно теряющего под собою почву

— Ну-с, милый Андрей Николаевич, — сказал Лештуков, покачиваясь, — позвольте поздравить вас с формальным объяснением в любви. Вот уж никогда не ожидал попасть в посредники нежной страсти. Но так как моего согласия не спрашивали, а навязали мне эту должность силою, — то делать нечего. Джулия поручила мне передать вам не больше и не меньше, как — что вы её полярная звезда, и, ergo [поэтому (e.n.)], что она вас любит. Ну-с, что вы на это скажете, о рыжебородый Тор?
— Я знаю одно, — воскликнул взбешённый художник, швыряя на пол кисть, муштабель и палитру, — что я второй день живу в Бедламе, и что глупыми сценами мне без ножа режут мою картину!
Лештуков посмотрел на него с уважением и завистью.
— Молодцом! — тихо одобрил он. — Стойте! крепко стойте на своём якоре! Большой и хороший мастер должен из вас выйти…
— Нет, в самом деле, — сконфуженно отозвался Ларцев, мигая смущёнными глазами, — какая там любовь? Баловаться с нею я не хочу: она хорошая девушка, стыдно; на это и трастеверинок в Риме достаточно найдётся, а шесть часов расстояния не Бог весть какая даль. А в серьёз… в серьёз мне все женщины безразличны, право. Моя душа — вот! — он кивнул на полотно. — Может быть, налечу ещё на такую, что и меня свертит, но пока Бог миловал…
— Нет, вы не налетите, — убеждено сказал Лештуков. — Вы Богом меченный; на вас печать. И эта штука, — он подошёл к «Миньоне», — всегда станет между вами и тем рабством у женщины, что мы сдуру зовём любовью… Но всё это прекрасно. Однако как же вам быть с Джулией и в особенности с Альберто? Кстати, — прибавил он, набрасывая pince-nez, чтобы мельком взглянуть в окно на набережную, — позвольте порадовать вас известием: Альберто сидит насупротив ваших окон, и между бровями у него Этна и Везувий…
— Черт его возьми! — пробормотал художник, скользнув взглядом по набережной и опять обращаясь к картине.
— Итак, любить Джулию вы не желаете. Получить из-за неё тычок ножом — того менее. Картину дописывать надо… А, пожалуй, Джулия больше не придёт уже к вам на натуру.
— Что же делать? допишу и без неё.
— Но… картина от этого потеряет?

Художник молчал, злобным критическим взглядом впиваясь в своё полотно.
— Нет! — сказал он, не отрываясь от картины, — нет. Ещё третьего дня утром, когда я спорил с Альберто, Джулия была мне необходима: была моим откровением, моим вдохновением. Но после этого вчерашнего мазка — помните, я вам говорил? — Миньона вся у меня тут! — он дотронулся рукою до лба. — Всё земное, что могла дать картине Джулия, она дала. Больше от неё ждать нечего. Вы видели: картина ей сейчас не понравилась. А третьего дня она прыгала от восторга. И она права: Джулия третьего дня на этом полотне и эта — два полюса… Плоть картине дана; а одухотворить её — моё дело; и если я сам не смогу, то ни Джулия, никто в мире мне не поможет.
— В таком случае, Ларцев, мой дружеский совет вам — уезжайте отсюда. Не всё ли вам равно, где кончить работу? В Риме у вас чудесная мастерская.
— Да, это — что говорить!
— Уезжайте и оставьте вы этих людей с их страстями и бурями. Жаль будет, если вы пропадёте, а пропадёте здесь непременно. Вы — какая-то ходячая отвлечённость, призрак, вырвавшийся ненароком из мира идеалов. Они же — бесхитростные дети земли; день их — век их. Кругозор их коротенький, зато уж они хотят насладиться всем, что глаз зацепит. Поэтому в страсти им удержа нет, она их право, их логика. И, по-своему, они будут правее нас, если даже вас зарежут. А вы рисковать собою не имеете ни права, ни резона: у кого есть талант, тот должен помнить, что настоящее — настоящим, но, кроме того, он — гражданин грядущих поколений. Пусть их мирятся, ссорятся, как хотят. Вы им ничем помочь не можете. Уезжайте, и да будет над вами моё благословение, мой милый монах в искусстве… До свиданья. Приходите обедать!..