Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

— Альберто!.. Так я и знал! — вскричал Лештуков при первом луче уличного света. — Мой милый! вы, кажется, дали своему патрону обет попасть на всю жизнь в тюрьму Монтелупо?
Альберто, с пристыженным лицом, угрюмо потирал красную и распухшую правую руку левою.
— Вы мне руку вывихнули, синьор, — сердито буркнул он сквозь зубы.
— А вы меня зарезать хотели, синьор! — насмешливо отозвался Лештуков, пожимая плечами.
— Я не знал, что это вы!.. Тьма, как в аду…
— А я не знал, что это вы!.. Вы, конечно, Ларцева дожидались?
Моряк кивнул головой.
— Я предупреждал… — проворчал он, глядя в землю

Фигура измученного, изломанного неудачною любовью богатыря показалась Лештукову жалкою. Злое возбуждение борьбы стихло, недавнее блаженное настроение опять вступало в права и манило счастливого на участие и сострадание к несчастному.
— Ах, Альберто, Альберто! Что вы только, безумный человек, над собою делаете?!
Альберто поник головою ещё ниже.
— Вы, синьор, должно быть, очень счастливо любите, — сурово говорил он, дуя на свои измятые пальцы: — иначе вы поняли бы меня! Вы большой барин, я — мужик, простой матрос. Но сделаны мы из одного теста. И посмотрел бы я, что стали бы вы делать, если бы… Можно всё говорить, синьор?

— Говорите, Альберто! После такой хорошей потасовки люди имеют право быть откровенными друг с другом. Кулаки иногда дружат и равняют людей.
— Если бы ходила позировать к вашему другу и оставалась с ним с глазу-на-глаз каждый день по три часа не Джулия, а синьора Маргарита?..
— Что за вздор, Альберто?! Причём тут синьора Маргарита?
— Простите: вы дали мне право говорить, что я хочу. Я так и сказал, как думал. Потому что я хочу, чтобы вы меня, как следует, сердцем поняли. Не смущайтесь, синьор: разговор этот — между нами! Вы с ней всегда вместе. Что вы не муж и жена, — нам известно. Что вы её любите, — этого тоже разве только слепой не увидит. А как вы ею мучаетесь и её ревнуете, — это я лучше всех знаю!
— Черт знает, что несёте вы, Альберто! — уже почти с гневом и краснея, возразил Лештуков.
— Синьор! — холодно остановил его Альберто, — у нас на веранде висит зеркало. Взгляните в него, когда вы сидите за столом и пьёте свой коньяк, а синьора Маргарита входит в воду.

Лештуков поморщился. Marinajo попал ему не в бровь, а прямо в глаз. Каждый день он переживал по нескольку мучительных минут — именно тех, как уязвил его сейчас Альберто. Маргарита Николаевна имела большой успех в купальном мирке. Когда она, сияя улыбкой, стройная и грациозная, появлялась в воде, все мужчины на веранде вооружались пенснэ и моноклями и седлали перила барьера. Каждый делал вид, будто даже не смотрит на море, но Лештуков — чутьём человека влюблённого и развратного — хорошо понимал, что всё внимание косых и как бы случайных, притворно-рассеянных взглядов мужской толпы вертится около розового лица, розовых плеч и рук, красивым пятном выделяющихся на зелени и белой пене моря…

«Словно лошадь осматривают!» со злобою думал Лештуков, напрасно стараясь сохранить хладнокровие.

Око за око и зуб за зуб; Лештуков с жестоким раскаянием припомнил, скольких мужей, влюблённых, любовников бесил он сам, шатаясь по «бадортам», тем же, чем теперь бесят его другие. Сколько раз смеялся он над дикой ревностью — «не смотри на моё…» И вот… Чему посмеёшься, тому и поработаешь