Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

— Видел. Хороша, да не подходит. Когда буду писать какую-нибудь Лукрецию или Виргинию*, её возьму, а теперь — спасибо. При том у Анунциаты, наверное, тоже есть какой-нибудь свой Альберто или Изидоро, которому мои сеансы станут поперёк горла. Нет, Альберто, — и картины я не брошу, и Джулию ревновать вам нет резона… Тем более, что скоро конец…
[* Лукреция — добродетельная жена Луция Тарквиния Коллатина, опозоренная старшим сыном римского царя Тарквиния Гордого и заколовшая себя мечом. Виргиния — дочь римского центуриона (военачальника) Луция Виргиния, жившего ок. 450 г. до н. э. Чтобы избавить дочь от насилия развратного децемвира (судьи, жреца, наделённого консульской властью) Агапия Клавдия, отец заколол Виргинию кинжалом. Насильник-децемвир был заключён в тюрьму, где покончил с собой. Этот кровавый эпизод древнеримской истории привёл к тому, что коллегия децемвиров была упразднена (e.n.)]
— Ничего из этого конца не выйдет доброго, синьор. Оставьте Джулию.
— Да слушайте же вы, упрямая голова! — уже вспыхнув, возвысил голос художник: — неужели вы не понимаете, что вы, собственно, даже и права-то не имеете приставать ко мне с этим? Какой вы жених Джулии? Она вас не любит; пойдёт за вас или нет — неизвестно, вы сами сознаётесь. Я бы мог оборвать вас по первому вашему слову. Но я несколько научен понимать людей и чувствую, как вам скверно. Слушаю вас, хочу вас успокоить, а вы, зажмурив глаза, лезете, как баран лбом на стену, на меня — человека, который не сделал вам ничего, кроме хорошего. Ладно. Вы ревнуете Джулию ко мне. Зачем же вы не ревнуете её ко всей этой золотой молодёжи, что окружает её у купален, нашёптывает ей нежности, берет за подбородок, щиплет, обнимает? Ведь у меня в мастерской никогда не бывает ничего подобного, да и быть не может.
— Я знаю, синьор.
— А сколько раз я видал, Альберто, что вы смотрели на такие проделки с самым философским равнодушием… Да и сами вы — какой святой!! Джулия ещё ни разу не царапала вам глаза за то, как вы учите форестьерок плавать?
— За что же, синьор? Это ремесло. Она — купальщица, я — marinajo. Во всяком деле есть своя манера, с этим надо мириться.
— Вот как! Отлично. И у меня есть своя манера: брать хорошую натуру там, где я её нахожу. Вы женщин купаете, а я — рисую, значит, и останемся каждый при своём. Вы не уступаете мне свою Джулию, — кстати, мне её и не надо, — а я не уступлю вам своего права её написать…
— Это ваше последнее слово, синьор?
— Последнее, решительное, окончательное, — и баста толковать об этом!

Альберто побледнел так, что у него глаза сразу окружились тёмными венчиками, и нос как будто заострился…

— Так вот же вам, синьор, и моё последнее слово, — сказал он тихо, раздельно и внятно: — я… я вам не верю. И если Джулия ещё раз будет у вас в мастерской, мы — враги. И… чем скорее уедете вы из Виареджио, тем лучше для вас.
— Кажется, вы опять грозите мне, Альберто? Что же, вы убьёте меня, что ли?
— Я ничего такого не сказал, синьор. Но я — тосканец и сумею постоять за себя.
— Очень хорошо. Стойте! — ваше дело. А теперь не угодно ли вам будет повернуть лодку к берегу, потому что вы страшно надоели мне, Альберто, и отравили всю мою прогулку…
— Синьор…
— Так что, признаюсь, меня сейчас разбирает большая охота взять вас за горло и швырнуть в воду. Ведь я втрое сильнее вас. Но так как это гимнастическое упражнение представит некоторые неудобства для нас обоих, то лучше — к берегу, Альберто, к берегу

II

«Вот не было печали, — черти накачали!» думал художник, идя медленным шагом от моря в свой отель. — «Терпеть не могу всяких историй, а уж особенно романических. Да ещё здесь. Народ-то они добрый, эти тосканцы, но только в каждом из них сидит черт; сидит и спит; а чуть разбудишь его, — сейчас и пошла поножевщина. Но и отступать я тоже не имею охоты. Это значило бы струсить, — раз. Два: что же я буду делать без этой девченки? Мне моя Миньона денег стоит. Так вытанцовывается, что, пожалуй, на будущей передвижной окажется лучшим полотном… С Третьякова хорошие капиталы взять можно. А без Джулии ни беса лысого не выйдет, не то что Миньоны. Эта девченка открыла мне настоящую линию, и я чувствую, что если уйдёт она, то, пожалуй, и линия уйдёт. И выйдет у меня, вместо Миньоны, либо какая-нибудь девка-чернавка, либо тусклятина с правильным рисуночком: руки в боки, оки в потолоки! Как всегда наш брат пишет, когда имеет мысль, но теряет вдохновение; весьма много „идеалу“ и ещё больше бесцветности…»