Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Лицо господина Рехтберг, как термометр, показало меру уважения ещё несколькими градусами выше. Очевидно, он и в литературе был сведущ.
— Вот вы сейчас за завтраком познакомитесь.
— Буду очень счастлив сделать такое приятное и лестное знакомство, — с расстановкой протянул господин Рехтберг.

Леман, шедший несколько сзади, не утерпел, чтобы опять не фыркнуть при этих словах.

Кистяков бросил на него искоса яростный взгляд, но улыбка, против воли, скользнула и по его лицу: обоим друзьям пришла в голову забавная мысль, — какую-то физиономию скорчит, неожиданно делая это приятное и лестное знакомство, жертва его — Дмитрий Владимирович Лештуков

Слышал ли господин Рехтберг фырканье Лемана, видел ли улыбку Кистякова и, если слышал и видел, обратил ли на них внимание, — оставалось догадываться. На челе его широком не отразилось ничего; он невозмутимо продолжал выступать по тротуару, всё с тою же солидной грацией и отменною учтивостью манер

XII

Вильгельм Александрович жил в отёле уже больше недели, заняв одну из трёх комнат, принадлежавших его жене. Его внезапное появление в Виареджио было для Маргариты Николаевны и Лештукова ударом грома из ясного неба. В день отъезда Ларцева и приезда господина Рехтберг, Лештуков с вокзала, вместо того, чтобы догонять Кистякова и Лемана, зашёл от жары в кафе съесть какое-нибудь gelato или granita; под руку ему попались французские газеты, и он, просидев за мороженым добрый час, опоздал к завтраку. Когда он пришёл в отель, господин Рехтберг спал, отдыхая с дороги, а Маргарита Николаевна — с жёлтым лицом и с выражением почти животного страха в глазах, — сидела на ступеньках лестницы, сторожа возвращение Лештукова

Лештуков ахнул, глядя на неё.
— Что с вами? Вы больны?
— Тсс, тише! Нет, я здорова… но… вы знаете, какая новость? Просто уж и не знаю, как вам сказать… представьте: мой муж приехал!
Лештуков ничего не понял.
— Что такое? Как муж? Какой муж? Откуда?
— Я сама едва верю… получил отпуск на двадцать восемь дней, вздумал сделать заграничное турнэ и свалился, как снег на голову… Правду говорит, или дошли до него какие-нибудь сплетни, — не разберу. Очень ласков, колье привёз мне в подарок… да это у него ничего не значит! Он и мышьяком с любезнейшей улыбкой окормит: такое уж воспитание. Слава Богу, меня хватило на то, чтобы прилично встретить его, сыграть счастливую супругу, приятно изумлённую сюрпризом. Ради Бога, вы-то подберитесь! Не выдайте себя и меня!
— Но, позвольте!..
В полном недоумения голосе Лештукова задрожала гневная нота.
— Вот! вот! — заторопилась Маргарита Николаевна, и щеки её ещё больше выцвели, — вы уже начинаете шуметь и протестовать. Я вас прошу, я вас умоляю, я приказываю вам, наконец, — чтобы не было даже намёка на трагедии, которые вы так любите!.. Он у меня не дурак и во всяких тонах и оттенках разбирается не хуже нас с вами… И помните: я вас сейчас страшно люблю, больше чем когда-нибудь, потому что… должно быть… вас у меня отнимают… Но если вы будете вести себя как мой любовник и вызовете скандал, я вас возненавижу!

Она взглянула в лицо Лештукова, и так как он ничего не отвечал ей, а лишь усиленно вытирал платком пот, крупными каплями выступавший у него на лбу, подозрительно оглянулась и схватила Дмитрия Владимировича за руку.
— Ну, милый мой, хороший мой, обещай мне, что ты будешь умницей!.. Пересаливать, впрочем, тоже не следует. Вы будете держаться со мною, как всегда при всех держались — хорошим другом, в рыцарском уважении которого я так уверена, что позволяю вам даже некоторую фамильярность… Это ничего… у меня в жизни всегда был какой-нибудь друг на такой ноге: он к этому привык…