Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Лештуков внезапно сполз с кресла и очутился у её ног, уронив на её руки лицо — мокрое от вырвавшихся на волю слёз боли, стыда и гнева. Плечи его тряслись.
— Не знаю я… Ничего не знаю, — повторил он, захлёбываясь истерическими спазмами, — думай, что хочешь… Сделать так, как ты просишь, отвратительно… гнусно… Потерять тебя — страшно… Я не могу ещё разобраться… Это после придёт… Но если я и приеду, это уже не то будет, что было здесь. Я прощаюсь с тобою… Прощаюсь с мечтою огромного, хорошего, умного и честного счастья… Со светом любви… А там будут потёмки: рабская ложь и рабская чувственность!

…Когда Маргарита Николаевна простилась с Лештуковым, небо уже белело. Он долго стоял на балконе, хмуря брови над распухшими красными глазами. Дождавшись солнца, он взял шляпу и тихо вышел из дома. Он направился к купальням Черри. Большого труда стоило ему растолкать лодочного сторожа.
— Синьору требуется лодка? В такую-то погоду?

Старик неодобрительно покачал головою: однако не посмел отказать и помог Лештукову спустить на воду лёгкий челнок. Бешеное море подхватило лодку отливом только что разбившейся о берег волны. Лештуков едва успел взмахнуть вёслами, как лодка уже очутилась на гребне двух-аршинного вала и ухнула с него, точно с ледяной горы. Затем её опять швырнуло к берегу, но Лештуков был на-стороже и, — с красным лицом, вытаращенными глазами, с жилами, вздутыми, как верёвки, на лбу, — напрягал свою силу, чтобы прорваться сквозь прибой. Вокруг него, как в котле, клокотала вода, не успевая даже сбиться в пену: волна была — как изумруд, только насквозь пропитанный серебряными пузырьками. С Лештукова снесло шляпу. Он сразу набил себе вёслами мозоли и в кровь изодрал руки. Лештукову удалось выбраться сажен на пятнадцать от берега; волна здесь была ниже, кипение слабее, но течение давило против весел непреоборимою силою: Лештуков пытался соломинкой остановить гору! Волны, набегающие из открытого моря, сталкивались здесь с волнами, отпрядывающими от берега, и трепали лодку в дикой качке, валяя её с бока-на-бок, точно пирог. Доски трещали. Лештуков, чтобы усидеть на месте, должен был упираться так, что ноги немели, икры ломило тупою болью, а подошва будто пригорела к перекладине на дне лодки. Тем не менее, он ещё не думал о возвращении. Борьба с валами тешила его. Седой вихрь возмущённой стихии своими грохочущими жемчугами исхлестал ему лицо и спину. Каждый всплеск волны бил его, как плетью, с размаху. Соль разъедала ему глаза, соль была в волосах, во рту было горько. Несмотря на тёплую погоду, волны, когда ныряла в них лодка, заставляли Лештукова дрожать от холода, хотя, минуту спустя, пот катился с его лица градом, от усилий поединка с зверем-морем. Дикий восторг овладел Лештуковым, ему хотелось мчаться вперёд и вперёд, навстречу тайнам всё нараставшего волнения. Мысль о гибели даже и в голову ему не приходила — так торжествовала ожесточённая до экстаза, возвышенная мечта борьбы. Но море было сильнее и вдаль от берега Дмитрия Владимировича не пускало. Ему оставалось довольствоваться тем, что он упорно держался на однажды достигнутой им полосе, предоставляя волнам таскать его взад и вперёд вдоль береговой линии. На горизонте поднялся сажённый вал и летел, тряся серебряною массою пены, точно сам Нептун вынырнул со дна и разметал седую бороду по рассерженному морю. От вала дохнуло холодом — и Лештуков почувствовал себя под тяжестью мутно-зелёного, едва прозрачного сугроба, в котором всё кипело и ходило ходуном, вертя лодку, как волчок. Вал пробежал. Оглушённый Лештуков едва успел увидать, что у него сломалось весло, как новая волна опять покрыла его и поволокла к берегу. Тогда он бросил и другое весло и упал в лодку ничком, крепко схватившись за борта. Его поволокло и вышвырнуло на песок к ногам ругающихся сторожей, давно уже, с проклятиями и беспокойством, наблюдавших его поединок с морем