Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

— Немки! сам-то кто? — кипятилась Берта, а Амалия куксилась:
— Уж какие мы немки. На Васильевском Острову родились, по-немецки двух слов связать не умеем.
— А главное, — язвила Берта, — только с таким нахлебником молотить рожь на обухе, как вы, Леман. Вы, душечка, которую неделю — «не при суммах-с»?
Леман наполнял белые бесстыжие глаза шутовскою угрозою и шипел:
— Ш-ш-ша, киндер! Счёты меркантильные не должны тревожить уши благородные

Приехал из Нижнего красавец-мужчина, купеческий сын Фёдор Фёдорович Арбузов, он же, по-театральному, Франческо Д’Арбуццо, широкогрудый, широкоплечий богатырь в русых кудрях Чурилы Пленковича и в русой бородке. Природа отняла его у родительского лабаза, одарив воистину стопушечным басом и почти детскою, до того благоговейною, страстью к оперному искусству. Едва он появился в Виареджио, Леман так на него и насел и совершенно забрал в руки, как его самого, так и его богатейший гардероб, да, в значительной степени, и кошелёк. Собираясь сделать итальянскую карьеру, влюблённый в Италию, Арбузов до того итальянизировался, что даже православное имя-отчество возненавидел, а новым знакомым так и представлялся:
— Имею честь: Франческо д-Арбуццо, бассо профундо ассолюто [абсолютно низкий бас (e.n.)] и потомственный почётный гражданин

Леман тем и пользовался. Нарочно, за обедом или чаем, при полном колониальном сборище, начнёт привязываться:
— Ваше благоутробие! почтеннейший Фёдор Фёдорович!
Арбузов свирепеет и поправляет пятернёй русы кудри.
— Лемка! ты опять?
— Врёшь, брат. При публике не боюсь. Помилуйте, господа: утром прошу у этого Гарпагона взаймы двадцать франков, — не дал. И после этого звать тебя Франческо? Врёшь, хорош будешь и Федькой. И то через фиту, а не через ферт.
Франческо багровел.
— То есть, до чего ты в невежестве своём нисколько не образован, — это один я в состоянии понимать!
— Дай двадцать франков, — стану образованный.

Вступалась жалостливая Амалия. Она Лемана терпеть не могла, но ещё больше надрывалась сердцем, когда он коверкался весёлым нищим и клянчил.
— Франческочка, дайте ему: неужто вам жалко?
— Да не жалко, а зачем он… Вот бери… только помни, черт: за тобою теперь сто сорок…
— О, Франческо! Приди в мои родительские объятия.
— И брюки мои, которые заносил, ещё в пятнадцати франках считать буду.
— Фу, Франческо, при дамах!

Одевался Франческо итальянцем паче всех итальянцев: рубашка фантэзи, широчайший пояс, по которому ползёт цепочка с тяжеловесными брелоками; белые туфли-скороходы, пестрейший галстух с огромным солитёром в булавке, персты также блистали камнями. Но говорить по-итальянски знал только слова комнатные и «адженцийные», то есть кое-что из жаргона артистического и закулисного, наслушавшись его в бюро разных театральных агентов. По-русски же говорил — точно всё время, без антрактов, горбуновские анекдоты рассказывал

— Эка голосище-то у вас, Франческо! — хвалил его Кистяков, — просто: падите, стены Иерихонские!
Франческо самодовольно стучал кулаком по грудище своей.
— Да-с, насчёт чего другого, а что касающее силы в грудях, вне конкуренции-с.
И повествовал, строго и величественно посматривая по сторонам:
— Намедни маэстро дал нам с Амалией Карловной дует один…
— Ангел мой, — ввязывался Леман, — говорят «дуэт», а не дует. Дует из окна, а дуэт из оперы.
— Ну, дуэт, — не всё тебе, вихрастому бесу, равно? Из «Гугенотов»… есть такая опера. Голосочки наши вам, господа компания, известны. Выучили мы уроки, приходим к маэстре… Кантато? — Чрезвычайно как много кантато, маэстро. — Ведремо… И зовёт к пьянину-с. У Амальхен сейчас бледный колер по лику и трясение в поджилках. Потому они, по дамской слабости, маэстру ужас как обожают, а боятся, так даже до трепета-с. А мне так довольно даже всё равно.
— Неправда, неправда, — обличала Амалия, — и вы тоже боитесь.
Франческо изображал на лице своём величайшее, почти негодующее изумление.
— Я?
И повторял для вразумительности по-итальянски:
— Io? [я (e.n.)]
И с решительностью делал пред носом своим итальянский жест отрицания одним указательным пальцем:
— Mai! [нет, никогда (e.n.)]
— Ещё как боитесь-то. Всякий раз, как идти на урок, коньяк пьёте.
— Коньяку я всегда согласен выпить, потому что коньяк бас чистит. Но чтобы бояться… посудите сами, справедливые господа: ну с какой стати мне бояться итальянской маэстры? Это им, дамскому полу, он точно грозен, потому что, при малодушии ихнем, форс на себя напущает, в том расчёте, чтобы больше денег брать-с. Либо вот Джованьке, потому что даром учится и голос у него теноре ди грация. Стало быть, без страха к себе, жидкий. А мы, слава тебе Господи-с! Бывало, в Нижнем, на ярмарке-с, зыкну с откоса: «Посматривай!!!» В Семёновском уезде слышно-с! Могу ли я, после этого, при такой аподжио [неаккордовый звук (e.n.)], какого-нибудь маэстры бояться? Кто кому чинквелиру [монету в пять лир (e.n.)] за урок платит? Я ему, али он мне? Странное дело! Я плати, да я же ещё нанятого человека опасайся? Удивительная вы после этого публика, братцы мои!
— Да ты не отвлекайся, — дразнил Леман, — про дуэт-то расскажи.
Дамы требовали, аплодируя, топая ножками:
— Дуэт, дуэт, дуэт!
— Хе-хе-хе! что же дуэт? Очень просто. Маэстра сел. Мы стали… Говорю: Амалька, держись!
— Никогда вы меня Амалькой не называли! — вспыхнула немка. — Что за гадости?