Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

— А завтра, должно быть, с утра придётся поднять красное знамя

Когда купальни поднимают красный флаг, вход в море воспрещается. Альберто возился с лодками до поздней ночи. С тех пор, как Джулия, дней семь или восемь тому назад, совсем неожиданно нарушила контракт с Черри и тайно уехала нивесть-куда — он находил огромное удовольствие измождать себя работою: усталость отбивала от него мрачные мысли. К ночи он шатался от утомления, как пьяный; зато мог спать, и кошмар не душил его, не дразнил и не пугал то соблазнительными, то страшными призраками. А с того времени, как у него заварилась каша с Ларцевым, они каждую ночь неотступно летали над головою бедного малого!..

Город спал. В кабинете у Лештукова робко мерцала одинокая свеча. Тёплая, удушливая ночь, полная знойного ветра и морского грохота, лезла с балкона на этот робкий огонёк. Лештуков чувствовал себя не лучше, чем рыба на песке, тщетно стараясь выпросить у порывов либано хоть несколько глотков свежего воздуха: море, отравленное дыханием песков далёкой африканской пустыни, обдавало Виареджио неприятною, горячею влажностью банного полка.

Маргарита Николаевна пришла к Лештукову уже за полночь; в своём ночном пеньюаре она походила на привидение; на бледном лице её застыло выражение злой скуки…

— Ты видишь, я исполнила твоё желание, хотя мне было трудно. Только предупреждаю тебя: я долго оставаться не могу, — я очень рискую… Ты заставил меня сделать большую подлость: ты знаешь, что я принимаю сульфональ… Вильгельм всегда пьёт на ночь сельтерскую воду, и я ему дала тройную дозу этой мерзости — сульфоналя: он ведь безвкусный. Конечно, это вещь безвредная, но… когда я делала это, мне казалось, что я делала шаг к преступлению… Сейчас Вильгельм спит, как… очень крепко спит.
— Ты хотела сказать, «как убитый»? — криво усмехнулся Лештуков, — но не решилась.
— Да, неприятное сравнение… Особенно при таких условиях…
Лештуков медленно прошёлся по комнате и остановился за креслом Маргариты Николаевны.
— Я уже два раза хотел убить его, — сказал он.
Маргарита Николаевна закрыла глаза рукою.
— Какой ужас!
— Да… хотел.
— Я верю тебе, потому что… чувствовала я, что ты все эти дни именно о… чем-то таком думаешь…
— Но я не могу. Нет! — говорил Лештуков, продолжая ходить. — Не знаю, хорошо это или дурно, но у меня рука не поднимается на преступление, ни на тайное, ни на явное… Я много думал, от мыслей у меня голова стала — вот какая!
Он широко развёл руки от своих висков.
— Не могу!.. Между тем, разве я не ограблен этим человеком? По его милости моя душа должна пойти нищею по свету! И, главное, — ограбил он меня, как собака на сене. Взял, что ему самому не принадлежит. За это стòит убить!.. А я не могу

Маргарита Николаевна встала и, близко подойдя к Лештукову, положила руки на его плечи.
— Я счастлива, что ты так говоришь, — серьёзно сказала она. — Но мне больно даже и то, что ты мог думать о таком деле… Ты и убийство — разве это совместимо?
— Отчего нет? Отчего нет? — спешною скороговоркою повторил Лештуков, бросаясь в кресло
— У меня берут моё счастье, я должен защищаться…
— Милый мой, да ведь счастье-то наше было краденое!
— Неправда! — гневно вскрикнул Лештуков, — тебе известно; зачем ты притворяешься, что нет? Тебе отлично известно: краденого счастья я не хотел. Сходясь с тобою, я звал тебя остаться со мною навсегда; я хотел быть твоим мужем, отвечать за тебя перед светом, как за жену. Да. Ты знала, как я смотрю на это дело! Если ты сознавала, что не можешь пойти по прямой дороге, что ты не можешь дать мне иного счастья кроме краденого, кроме чувственной игры в любовь — заугольной потёмочной игры, постыдной для взрослого человека, продиктованной трусливою похотью к чужому и запретному плоду… Если ты знала всё это, — как решилась ты остаться на моей дороге?.. Как могла ты, как смела ты пойти на риск — принять мою любовь?
— Кажется, ты уже не Вильгельма Александровича, а меня хочешь убить, — с холодною насмешкою возразила Рехтберг.
— Это было бы не особенно глупо и несправедливо, — проворчал Лештуков. — Убить тебя — бесполезно для меня, но, может быть, спасло бы кого-нибудь другого в будущем…
— Не смей говорить мне о смерти! — вскрикнула Маргарита Николаевна. — Я её боюсь… Я не хочу думать, что я когда-нибудь умру… Я ненавижу тех, кто говорит мне об этом.
— Ты боишься смерти и вечно с нею играешь. Потому что, клянусь тебе: я в самом деле колеблюсь, чтò лучше сделать — отдать тебя твоему… собственнику, — с грозной ненавистью в голосе выговорил Лештуков это слово, — или же убить тебя вот на этом месте и самому умереть вместе с тобою!..
— Те, кого на словах убивают, два века живут, — насильственно улыбнулась Маргарита Николаевна.
— Молчи! — яростно крикнул Дмитрий Владимирович, сжимая кулаки и чувствуя, что волосы на его голове шевелятся. — Не смей шутить! Не время. Не дразни дьявола, в борьбе с которым я изнемогаю! Лучше помоги мне справиться с ним, чтобы не каяться потом ни тебе, ни мне