Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

— Представь: дороже. Мой здравый смысл велит мне считать правыми их, а не тебя. Они — общество, ты — единица. Ты свой, они чужие. Их традиции рождены веками; их слова были, есть и будут; а ты со своим словом, как пришёл ко мне, так и уйдёшь. Может быть, на их стороне заблуждение, а на твоей — правда. Но у меня недостаточно веры в тебя, — такой веры, чтобы родились воля и сила оторваться от них и пойти за тобою. Не гляди на меня удивленными глазами: да! да! Пора бы тебе догадаться — в душе я гораздо больше с ними, чем с тобою. Я дитя толпы, плоть от плоти и кость от кости её. Героизм, резкая оригинальность, смелость положения, обособленность меня пугают. Я готова любоваться ими вчуже и издали, готова играть в них, как роль в спектакле, но стать в них серьёзно, но примерять их на себе… нет, благодарю покорно! Я будничная и только умею делать вид, будто я — для праздников… Моя эксцентричность, вольность мысли и речи, мой флирт, моё кокетство, даже самый роман с тобою — всё это нанос, налёт на душу. А копни-ка хорошенько, как невзначай пришлось вот теперь, и из-под налёта выглянет настоящее. Я терпеть не могу мужа, но разойтись с ним никогда ни для кого не разойдусь. Не по чему-либо другому, но просто потому, что — как же это я выскочу из колеи, по которой катилась половина моей жизни скорее приятно, чем дурно? Нас венчали, я привыкла жить на его средства, меня зовут мадам Рехтберг, это имя предоставляет мне недурное общественное положение, даёт множество прав, требуя взамен самые крохотные обязанности; у нас множество родни, друзей, знакомых, — и вдруг разрыв, скандал, развод… Нет, это невозможно…
— Но ведь вы, всё равно, давно разошлись во взглядах и в жизни, и живёте, как чужие!
— Да, но об этом знаю я, знает он и — вот теперь знаешь ты; остальные могут, если им угодно, догадываться, — до догадок мне нет дела. Меня пугают только определённости и резкости. Я создана для смешанных тонов и полутеней. Ты всё ломишь по прямой линии, а, по-моему, описывать кривые — куда как приятнее и веселее. Но, увы, как всегда, крайности сходятся. Сошлись и мы…
— Ты не была такою, когда я тебя узнал, — бормотал Лештуков, покачивая головою.
— Нет, была. Только ты не видал. Ты не хотел видеть. Ты слишком поэт и фантазер. Когда ты полюбил, ты, в сущности, сперва полюбил не меня. Ты сочинил меня по своему вкусу, а потом ты влюбился в свою выдумку. Я это хорошо видела, но не могла тебя предостеречь.
— Почему?
— Во-первых, ты мне не поверил бы. Больного любовью ничем не переубедить. Ты сказал бы, что я на себя клевещу, что я напускаю на себя неподходящую роль, ломаюсь, играю. Это свойство любовной слепоты — видеть в правде ложь и во лжи правду. Затем, я должна тебе сознаться, — мне очень льстило, что ты так красиво обо мне думаешь. Я одно время, под твоим влиянием, чуть-чуть было и сама не поверила, будто я и глубокая, и особенная… И, наконец, ты мне очень нравился… Я не хотела отпускать тебя от себя. Мне хотелось угодить тебе… И… я немножко играла…
— Сознавая, что из этого не выйдет ничего доброго?
— Я тогда и предположить не могла, что мы зайдём так далеко.
— Как? Разве ты не понимала, что мне не до шуток, не до твоего флирта?..
— Нет, я тебе не верила. Я думала, что ты тоже только красиво играешь и немножко заигрываешься.
— В тридцать-то шесть лет?..
— Э! У кого актёрство в натуре, тот и в семьдесят-два играть будет. Думала, что мы немножко порисуемся друг перед другом, приятно проведём время и — расстанемся приятелями… Да вот, и доигрались. Кто же мог предположить, что на свете водятся ещё такие бешеные, как ты?
— Ах, Маргарита, Маргарита!