Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Ларцев задумался.
— Пускай же то, что передаст вам Лештуков, войдёт в плату за сеансы. А на память обо мне — примите вот это!

Он снял с себя часы — великолепный старинный хронометр, и подал его Джулии вместе с цепочкой и всеми, навешенными на ней, брелоками и жетонами

Леман кивал Кистякову:
— Кажется, пошли в ход вещественные знаки невещественных отношений. Что, чёртова перечница? Будешь в другой раз знать, как обольщать иностранных девиц?

— Я не возьму, синьор… Это слишком дорогая вещь… С этими привесками, конечно, для вас, связаны воспоминания.
— Тем приятнее мне будет оставить эту вещь у такого хорошего человека, как вы, Джулия!
Эта прощальная ласка любимого человека ободрила бедную девушку.
— Благодарю вас… Они у меня как святые будут!

Поезд налетел, быстро выбросил пять или шесть элегантных пассажиров, быстро принял в вагон Андрея Николаевича, — художник едва успел пожать руки друзьям, — и полетел дальше, гремя и заливая дымом маисовые поля

— Ларцев исчез, и всё, что было в нем приятного, исчезло вместе с ним! — сострил Кистяков, — айда, домой, господа!
Леман говорил:
— Удивительное дело, братцы мои, откуда бы наш брат, русский художник, ни уезжал, непременно по нем натурщица плачет

Лештуков взглянул на Джулию: она стояла вдали от их группы, с перекошенным ртом и такая же белая, как столб, к которому она прислонилась

— Вы ступайте вперёд, господа! — сказал он, — а я вас сейчас догоню: у меня есть поручение к этой девице…

Он слегка окликнул Джулию, но она не отозвалась. Лештукову пришлось подойти к ней и дотронуться до её плеча

Она обратила на него долгий взгляд.
— А, это вы… — сказала она с какою-то бессмысленною рассеянностью. — Вы заметили: он на меня последнюю взглянул, когда входил в вагон, и ещё кивнул мне головой, когда поезд был — вон там!
— Джулия… — начал Лештуков

Девушка прервала его.
— Он, кажется, деньги вам для меня оставил? Они с вами? Дайте их мне!
«Довольно прозаический финал для столь возвышенной драмы», насмешливо подумал удивлённый Лештуков.
— Получите

Он передал Джулии, завёрнутый в бумагу и перевязанный ниткой, столбик золота. Джулия крепко зажала деньги в руке.
— Он сейчас, в самом деле, в Рим поехал?
— Да, кажется, — нерешительно отвечал Лештуков

Джулия прямо взглянула на него.
— Вы знаете, что я сделаю с его золотом? Я на эти деньги за ним поеду, синьор!

При такой неожиданности Лештуков мог только пожать плечами.
— Напрасно, Джулия!
— Да, синьор, не качайте головой: поеду и найду его, где бы он ни был — в Риме, в Неаполе, в Милане…
— Эх, Джулия, ничего из этого не выйдет. Не пара вы.
— Синьор, он сын крестьянина, как и я… Разве ваши крестьяне благороднее наших?
— Да не то, Джулия. Не о происхождении речь… А не годитесь вы друг для друга.
— Синьор!.. синьор!.. не людям, мне судить об этом! Моё сердце выбрало его.
— Ну, а его сердце не хочет и не умеет знать ничего, кроме своего таланта, который у него, действительно огромный… Вот вам никогда и не понять друг друга.
— Талант… дар Божий… — горько возразила Джулия. — А моя красота разве не великий дар Божий? Если Бог одарил его, то и меня Он не обидел. Мы оба равны перед Ним, синьор

Лештуков согласно опустил голову, не только тронутый, почти пристыженный глубоким убеждением, прозвучавшим в наивном признании девушки.
— Да, вы прекрасны, Джулия. И вы хорошая девушка. Вы стоите большой любви.
— Он не любит меня, синьор, но должен будет меня полюбить, потому что… потому что иначе… от любви, какая сейчас живёт в моем сердце, умереть надо, синьор!