Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Лештуков пришёл домой избитый, изломанный, весь в рубцах и синяках, и спал почти целый день

Сутки спустя, он проводил Рехтбергов из Виареджио — со спокойствием и выдержкою, каких сам в себе не понимал. Когда поезд двинулся, Маргарита Николаевна смотрела в одно окно вагона, муж её в другое, — и как у него, так и у Дмитрия Владимировича, одинаково вежливо были приподняты на прощанье шляпы, одинаково любезные и спокойные улыбки освещали лица

— Весьма милый человек этот ваш знакомый — господин Лештуков, — сказал Рехтберг жене, когда Виареджио осталось уже за ними.
Маргарита Николаевна не отвечала: ей плакать хотелось.
— Как жаль, что при его любезности и дарованиях он совершенно лишён характера, — продолжал супруг.
— Почему это вы заключили? — отрывисто отозвалась Маргарита Николаевна, усиленно глядя в окно — на вершины Массарозы…
— Прежде всего по тому, что он пьёт слишком много вина, тогда как, при его нервности, это должно быть ему вредно, чего он, как умный человек, не сознавать не может…
«Тогда как»… «чего»… «не сознавать не может»… со злобою вторила мысленно Маргарита Николаевна плавной речи супруга. — «О, как скучно он разговаривает… Не слова, а Иудушкин гной какой-то»…
И вдруг она зло засмеялась.
— Смею спросить о причине вашего весёлого настроения? — остановил её Рехтберг, с вежливым удивлением поднимая брови.
— Мне смешно, что за две недели знакомства с Лештуковым… с известным Лештуковым, — передразнила она его, — она почти не владела собою от гнева и теперь ничуть не боялась мужа, — вы только и сумели разглядеть в известном Лештукове, что он пьяница.
Рехтберг встретил её вызывающий взгляд своим — холодным и острым.
— Нет, прошу извинения: вы ошибаетесь. Я только что имел честь вам заметить, что считаю вашего знакомого очень порядочным человеком. И, благодаря этой порядочности, я разглядел в нем только один недостаток, тогда как иначе мог бы и имел право разглядеть многие… И… неужели вы желали бы этого?

Храбрость Маргариты Николаевны растаяла: она поняла, что Вильгельм Александрович обо всём догадался и всё сложил на память в сердце своём… Она струсила…
— А! Мне всё равно! — пробормотала она и пересела к другому окну.

Вильгельм Александрович проводил её долгим взглядом и… уткнулся в огромную простыню «Figaro»

А Маргарита Николаевна кусала себе губы, чтобы не разрыдаться. В эти минуты она искренно ненавидела мужа и до безумия, до готовности вернуться с ближайшей станции, любила покинутого Лештукова. К счастью, в Лукке сел в вагон какой-то член парламента: на станции его провожала целая толпа избирателей, и две девицы в белом поднесли ему огромный букет белых роз, — вероятно, в знак политической непорочности. Депутат оказался говоруном с весёлыми, умными глазами и превосходною чёрной, как смоль, бородою… За обедом в Пистойе он смешил Маргариту Николаевну анекдотами о папе и невозможным французским языком; между Пистойей и Болоньей вёл с нею разговор о чувствах, причём весьма кстати цитировал Мантегацца и читал сентиментальные стихи Стеккетти; а сойдя с поезда в Болонье, на прощанье, подарил «очаровательной спутнице» свой белый букет — «на память о незабвенной встрече!»

Поезд летел к австрийской границе. Рехгберг читал газеты…