Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Завтрак кончился. Общество перешло из столовой в салон; Лештуков остался один у стола со своим кофе. Из салона доносились шутки, смех, звуки пианино. Джованни запел неаполитанскую песню — знаменитую «La Bandiera» [Знамя (e.n.)] Ротоли. Лештуков любил итальянские песни, любил и истинно народную манеру, как пел их Джованни — всего четыре года тому назад подмастерье у сапожника в Сиракузах. И голос у него был богатый — большой, тёплый, свободный; хорошо от него делалось на душе. Но сегодня и пение не расшевеливало Лештукова. Громкий в комнатах, голос Джованни больно бил его по нервам, а от грустной мелодии плакать хотелось

В столовую вошёл Ларцев. На его лице — слегка побледневшем и усталом, но весёлом — лежал ещё отпечаток задумчивости, сосредоточенного «прозрения внутрь себя»: видно было, что человек только что оторвался от работы, а работал горячо, с увлечением и вниманием

— Э! А я вас наверху искал было… — сказал Ларцев, присаживаясь к столу. — А потом слышу — Джованни поёт. Думаю: значит, Дмитрий Владимирович состоит при пианино. А вы, оказывается, тут уединились… Передвиньте-ка фиасочку!
— Con piacere… [с удовольствием (e.n.)] A вы что рассеялись?
— Победу, батюшка, одержал: штришок нашёл. Две недели вокруг да около него, подлеца, ходил, — и всё он в руки мне не давался. И вдруг — сегодня этакое озарение осенило: с разбегу, — ну, ей-Богу, только что и впрямь не с разбегу! — налетел на полотно, сам не знаю, как мазнул… Гляжу: оно! оно! «то есть, воно то самое», что надо было. Стояла у меня до сих пор в мастерской красивая виареджинская девка Джулия, но под псевдонимом Миньоны. А теперь стоит настоящая Миньона!
— С чем и имею честь поздравить. Это называется — точку найти.
— Да-с, я-то нашёл точку, а вы, кажется, её с утра потеряли… «Метель и буря свирепствуют на пасмурном челе…»
— Вести из России скверные.
— О? Из родных кто-нибудь болен? Или по газете какая-нибудь неприятность?
— Н-нет… У меня лично всё хорошо. А вообще… Читали, конечно? Холера… Бунты эти… Ужасно!
— Ужасно? Да… надо полагать… Ах, Дмитрий Владимирович! Вы заверните завтра ко мне — непременно заверните! Вы «Миньоны» моей не узнаете. Совсем другая стала. И кто бы поверил, что от одного мазка? Ну право же от одного… Вот этакого маленького-маленького, малюсенького…

Лештуков с завистью смотрел на него.
— Ишь, счастливец! — сказал он; — как прочно встал на свою стезю! Совсем человек не от мира сего… Вы слышали, что я вам сказал?
— Это о холере-то?
— Да. Я вам — о холере, а вы мне — о Миньоне. Дистанция огромного размера.
— А Бог с ней, с холерой… Что холера? Далеко холера!
— Меня вот именно сейчас за то и попрекнули, что я от холеры далеко.
— Зачем же вам близко быть? Доктор вы, что ли?
— Разве там одни доктора нужны?
— А кто же? Доктора и чернорабочая сила, им покорная. Все эти фельдшера, фельдшерицы, санитары, сестры и братья милосердия…
— А мы в стороне?
— Мы в стороне. Что нам там делать? Ваша музыка — романы писать, моя — картины. Мы не доктора, а в чернорабочую массу идти мы даже права не имеем. Во-первых: с непривычки только другим мешать будем. А там Баранов сидит: строгий, Бог с ним! — ещё вышлет или высечет, пожалуй… не любит он этого, чтобы около него народ зря толокся! А затем — мы своему делу нужны, и нечего нам собою рисковать там, где могут отлично обойтись и без нас.
— Ого!..
— Да, ей-Богу. Вы попробуйте — поезжайте-ка к этому самому делу. Рекламу себе большую сделаете, — это что говорить! А больше — ничего. Только рискуете заразиться холерою и сойти в преждевременную могилу, огорчив всю российскую публику — кроме господ гробовщиков и некрологистов ex officio
— Значит, не боги горшки обжигают? — насмешливо возразил Лештуков.
— А, конечно, не боги! — наивно согласился художник.
— Bravo! Вы даже не подозреваете, как мило это у вас вышло.
— Вы труните, кажется? Да на здоровье! я, батюшка, только откровенен: говорю вслух, что другие думают. Вы вот самоотверженные чувства изволите излагать, а схвати вас холера — наверное, подумаете, умирая: на то ли родился я, высокоталантливый Дмитрий Владимирович Лештуков, чтобы сдохнуть чрез заразу от какого-то безвестного, никому не нужного босяка?
— Да у вас презлая философия, Андрей Николаевич!