Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

«Какое мальчишество!» думала она, но встречаться в такие минуты со взглядом Лештукова опасалась

Когда случай впервые позволил остаться им вдвоём, она бросилась Лештукову на шею с подчёркнутой аффектацией, стараясь вознаградить его за утраченные ласки.
— Бедный мой! Тебе тяжело?.. — бормотала она, гладя его по голове. Лештуков не отклонялся от её нежностей, но сам не целовал и не обнял её.
— Я бы желал знать, скоро ли и как это кончится? — сказал он в ответ ровным и холодным тоном.

Маргарита Николаевна была оскорблена. Она с трудом урвала минутку, чтобы за спиною мужа подарить хоть луч счастья обездоленному любовнику, — и вдруг, её геройское самопожертвование встречает такой холодный приём!

— Я ничего не знаю, — обиженно сказала она.
— Тем хуже, — возразил Лештуков.
При следующем свидании дулась уже Маргарита Николаевна.
— Вы желали знать, скоро ли и как кончится наше общее тяжёлое положение… Вильгельм Александрович намекнул мне вчера, что у него не удалась какая-то афера на бирже, и нам придётся сократить расходы.
— Что же из этого следует?
— Я, вероятно, должна буду вместе с ним уехать в Петербург.
— Вот как… — протянул Лештуков и ничего больше не прибавил

Маргарита Николаевна предпочла бы этому отупелому равнодушию какую угодно сцену. Сцены очищают воздух и просветляют горизонт, после них становится яснее, как быть и что делать; теперь же Маргарита Николаевна чувствовала себя точно под грозовою тучей, тяжёлой, молчаливой, удушливой и опасной

В исходе второй недели по своём приезде в Виареджио, Вильгельм Александрович, за одним завтраком, объявил, что через два дня он и Маргарита Николаевна «будут иметь несчастье расстаться с прелестным обществом, так обязательно посланным ему снисходительною судьбою в очаровательном уголке благословенной Авзонии». Раздались ахи, сожаления, просьбы остаться

— Вильгельм Александрович! Это жестоко! Вы одним ударом разрушили всю нашу колонию.
— Прямо можно сказать: вынимаете главную сваю! — визжал Леман.
— Теперь все так и рассыплемся! — поддакивал Кистяков.
— Это просто бегство! Вы просто бежите от нас, Вильгельм Александрович!

Рехтберг с любезною улыбкою склонялся, по очереди, в сторону всех воплей.
— Господа, обстоятельства сильнее нас. Господа, вы в заблуждении… Напротив, мне чрезвычайно лестно…
— Ну, что там лестного!— брякнул Кистяков. — Оно — конечно: как вам не заскучать? Какая мы вам компания? Вы человек солидный, а мы народ вольный. Серьёзную марку выдерживать — не могим.
— Сознайтесь, Вильгельм Александрович, — вступилась Берта Рехтзаммер. — Я думаю, вам цыганщина наша страсть осточертела?
— Как вы изволили? — озадачился Рехтберг.
— Осточертела. Это от ста чертей.
— Для статистики, знаете, — пояснил Леман. — Когда человеку так скучно, что он чертей до ста считает

Но Рехтберг сознаться не согласился.
— Вы все, все в заблуждении, — с отменной грацией защищался он. — Совсем нет. Цыганщина, богема… можно ли быть так черству духом, чтобы не любить богемы? Это прелестно, это поэтично. Я обожаю богему.
— Да! — возражал Кистяков. — Это вы из деликатности говорите, а человеку аккуратному с нами, в самом деле, — смерть. По многим немцам знаю

Маргарита Николаевна засмеялась язвительно и почти злобно:
— Вильгельм, кланяйся и благодари: ты уже в немцы попал

Рехтберг поморщился и с некоторым неудовольствием заметил художнику, даже чуть-чуть покраснев:
— Monsieur Кистяков! я должен исправить вашу ошибку. Я не немец, хотя иные, по фамилии, и принимают меня за немца.
— Извините, пожалуйста, — смутился художник. — А впрочем, что же? Обидного тут ничего нет.
— Впрочем, — благосклонно успокоился Вильгельм Александрович, — германская рыцарская кровь действительно текла в предках моих, баронах фон-Рехтберг, герб и имя которых я имею честь представлять.
— А что у вас в гербе? — полюбопытствовал Леман