Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Альберто выпил и вздохнул всеми лёгкими, с громадным облегчением, словно впервые за целый день обменил воздух в груди своей

— Так это верно? Уезжает и не вернётся?
— Ни в каком случае.
— Стало быть, есть ещё честные люди на свете. Тем лучше для него.
Он поднял стакан над головою и бросил его об пол.
— Синьор, так да разлетятся все злые мысли

Часом позже Альберто, стоя на перекрёстке Viale Ugo Foscolo, дружески тряс руку русского:
— Синьор! — в голосе его вздрагивали плачущие нотки, — вы меня из мёртвых подняли! Вы уедете далеко, вы — большой барин, а всё-таки помните, что у вас есть друг, и ему для вас, если понадобится, жизни не жалко. Такие вещи, даже живучи на другом конце света, хорошо знать, синьор. Я рад, что мне не надо обижать художника… Он мне нравится, я хотел быть ему другом. Но что делать? Жизнь приказывала его убить.
Лештуков говорил:
— Мой совет: не слишком преследуйте Джулию. Пусть опомнится, придёт в себя. Дайте влюблённости остыть, самолюбию успокоиться…
— Всё равно, синьор. От судьбы не уйдёшь. Мне вот уже который день кажется, что я пропащий человек. Кто-то тёмный гонится за мною по пятам, и добром нам с Джулией не разойтись…
— Э, полно, Альберто! Вы сами сказали давеча: да погибнут злые мысли!
Но Альберто не слушал в волнении.
— Что ж? тюрьма так тюрьма. Только я и на каторге не позабуду вашей фиаски вина и вашей доброй ласки.
— Зачем на каторге? Мы ещё отлично увидимся и в Виареджио

Он был тронут даже глубже, чем хотел, трепетным волнением бедного малого, а тот топтался около него, как большой, ласковый, преданный хозяину ручной зверь и говорил голосом, в котором пел рыдающий восторг:

— Помните, синьор: нет услуги, которой не сделал бы для вас я, Альберто, marinajo. Ваши друзья — мои друзья. Ваши враги — мои враги. Это говорю вам я, Альберто, marinajo. Так вот помните… Приятных сновидений, синьор.
— И вам.
Альберто бросился бежать вдоль по улице, но на углу ближайшего переулка остановился.
— Ваши друзья — мои друзья. Ваши враги — мои враги. А я — Альберто, marinajo! — ещё раз услышал издали Лештуков

Матрос скрылся. Лештуков побрёл к своему отелю

— Вот везёт мне сегодня! — усмехался он. — Говорят, что спасти свою жизнь, значит второй раз родиться. Ах, как ужасно было бы потерять её именно теперь, когда она так весела и полна! Древние полагали высшее блаженство в том, чтобы умереть в самый счастливый момент жизни. Да! как бы не так! Тут-то и жить хочется, тут-то язык и не повернётся сказать мгновенью: остановись!.. Итак, я спас свою жизнь. Затем, помирил двух хороших людей и сам приобрёл хорошего друга, кажется, самого искреннего из всех моих друзей…

Он был уже в виду своего дома. Счастье хлынуло в него новой волной: в уголке балкона, в креслах, неясно виднелась женская фигура, заслонённая огромным олеандром…

IX

Лештуков нарочно не рассказал Ларцеву о своей схватке с Альберто. Он знал, что художник обладает страстью к выяснению всяких недоразумений, и был твёрдо уверен, что разговор между Ларцевым и Альберто не замедлит перейти в спор, спор — в ссору, а ссора, пожалуй, в поножовщину. Альберто был слишком свежо обижен, чтобы хладнокровно принимать резкости, а резкостями Ларцев не преминул бы и имел полное право его осыпать. При всём своём добродушии, при всей рассудительности и закономерности своих мыслей и поступков, Андрей Николаевич был одержим избытком физической мужской гордости; прав или не прав бывал — он инстинктивно возмущался против всяких попрёков и укоров и лез на стену от грубого слова