Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Она смотрела жалобно.
— Право, я сама не рада, что у меня такая сухая натура, что я могу выделить из своего сердца лишь так мало любви. Но зато, сколько её есть у меня, она вся твоя и надолго твоею останется. Мне подумать страшно, как я буду без тебя… Я так к твоей любви привыкла!

Она заплакала.
— Ты поступаешь жестоко, а не я, — продолжала она сквозь слёзы. — Ты ставишь мне свои ужасные «или-или». Точно топором рубишь. А я люблю проще, как любится и как можно любить. Если бы ты, действительно, меня любил, не был только болен мною, ты бы сумел победить свой мужской эгоизм, свою сатанинскую гордость, бросил бы свои громкие фразы о гражданском браке, о бесчестности обмана, сумел бы примириться и ужиться с Вильгельмом. Подумай, глупый! Чем мешает он тебе, если я вся — твоя, а ему принадлежу только по имени? Ты всюду последовал бы за мною, не оставил бы меня одну на муку этой проклятой любви!
— Лгать, обманывать, притворяться, унижаться — разве это жизнь?
— Не знаю… Но знаю, что мы были бы близки друг-другу… Что мы имели бы счастливые минуты, никого ими не оскорбляя, а тягость лжи… Как будто она одному тебе страшна! Мне, с моим беспокойным и робким характером, тоже жутко приходится. Надо очень любить, чтобы ставить себя в рискованное положение, как сейчас моё. Жертвы измеряются не тем, сколько кто жертвует, а тем, каких усилий это стоит. Верь: мне ничуть не легче твоего! Но ты не хочешь рассуждать. Ты всё предрёк, уверовал в свои программы… Какой папа непогрешимый!.. Затвердил своё: подло… честно… честно… подло… Всё, или ничего! А по моему, и не всё, и не ничего, но хоть что-нибудь. Лишиться меня вовсе — это ты называешь любовью?!
— Ты хочешь… — медленно заговорил Лештуков.
— Только одного: чтобы мы были счастливы, сколько можем.
— Ценою подлости?
— А!.. Постараемся не думать и не станем говорить об этом!
— Вечно лгать?
— Ну, и лгать. Отчего это слово так тебя пугает? Что за правдивость особенная напала? Ты сейчас произносил слова пострашнее, чем «лгать»… Ты Вильгельма убить собирался. Разве ложь страшнее убийства? Как тебя разобрать?
— Чего же именно ты хочешь от меня? — угрюмо спросил Лештуков, поникая головою

Маргарита Николаевна быстро на него взглянула.
— Ты как это спрашиваешь, — опять для сцены и криков, или, в самом деле, желаешь, чтобы я тебе сказала, как хотелось бы мне устроить наши отношения?
— Я не могу совсем потерять тебя, — ещё глуше сказал Лештуков, не отвечая прямо на вопрос

У Маргариты Николаевны сверкнули глаза, и весело задрожал подбородок.
— Мне бы хотелось, чтобы ты, месяца через два, приехал в Петербург.
— Зачем? Чтобы, как здесь, любоваться твоим семейным благополучием и слушать мудрые речи Вильгельма Александровича?
— Петербург — не Виареджио, ты можешь никогда не видать Вильгельма и каждый день видеть меня…

Оба умолкли. Тишина нарушалась только буханьем моря, час-от-часу рычавшего всё громче и победнее, — словно гигантский зверь резвился в темноте, сам потешаясь своею силою и свирепостью

— Приедешь? — робко вымолвила Маргарита Николаевна, кладя руку на руку Лештукова.
— Погоди… Не знаю я, ничего не знаю… Она прилегла к его плечу.
— Я буду думать, что ты приедешь…
Он молчал, неуклюже осунувшись в своём кресле.
— Ты позволяешь мне так думать?