Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Лёгкий стук в дверь заставил художника с досадою положить кисть. Лештуков тоже поморщился. Внешний мир ломился в святая святых искусства: покой творчества был нарушен.

— Avanti! [войдите (e.n.)]
Вошла Джулия.
— Ага, моя радость! — вскричал художник с прояснившимся лицом!.. — Где вы пропадали? Как хорошо, что хоть сегодня надумали зайти ко мне. Я ждал вас и вашего милого суда. Смотрите, Джулия, вы почти готовы.

На личико Джулии, уже и без того озабоченное, легла хмурая тень. Она взглянула на картину и отрицательно покачала головой.
— Вы слишком добрый, синьор Андреа, — сухо сказала она, опускаясь на стул. — Это очень красиво… очаровательно… Только это не я… Добрый день, синьор!
Джулия кивнула головой Лештукову; она только теперь его заметила.
— Добрый день, Джулия… Что вы так строго относитесь к нашему другу-художнику? Если это не вы, я уж и не знаю, какого сходства ещё надо.
— Чудно! Изумительно!.. В самой Флоренции, может быть, нет лучшей картины, а всё-таки это не я. Это — святая. Она так смотрит, будто перед собою лестницу на небо видит. А я… Ах, да не до картины мне! — внезапно вскрикнула она.
От гнева у неё всё лицо дрожало; мускулы так и играли, так и прыгали под смуглой кожей.
— Синьор, — обратилась она к художнику резко и порывисто. — Скажите: я вам нужна ещё для вашей картины? Не правда ли, — необходимо нужна?
— Да, Джулия… Если бы вы мне подарили ещё два-три сеанса…
— Подождите. Синьор Деметрио ваш друг — не так ли? Я могу при нем говорить откровенно, как будто с вами самим?
— Если надо, я могу уйти…
Лештуков приподнялся с качалки.
— О, нет… Напротив, я хотела бы, чтобы всё, что я скажу, слышали и знали все хорошие люди, какие есть на свете… Синьор Андреа, я должна вас предупредить, что эти сеансы могут принести вам большую неприятность.
— Знаю, Джулия, — тихо возразил художник, — Альберто говорил со мной третьего дня… только глупо это с его стороны.
— Глупо… Скажите: подло, гадко, возмутительно. Но надеюсь, вы не боитесь, синьор? Вы не уступите ему? Я не вещь, чтобы мною распоряжался какой-нибудь marinajo; я хочу этой картины и буду служить вам, пока вы желаете.
— Если вы, Джулия, не боитесь угроз этого сумасшедшего, то я и подавно. Пусть его делает, что хочет, — у всех у нас есть своё дело, за которое мы должны стоять.
— Он — черт, — с убеждением сказала Джулия, — от него всего дождёшься. Вы будьте осторожны… А я — как уберечь себя, хорошо знаю… И заплатит он мне за свою выходку! Заплатит!.. До сих пор я ещё колебалась. Но теперь — не видать ему меня, как своих ушей. Пусть ищет себе жену на рынке — такую же грубую мужичку, как он сам…

Ларцев встал и потянулся. Усталое лицо его было серьёзно, между бровей дрожала лёгкая морщинка

— Это очень грустно, Джулия, — возразил он, глядя на девушку добрыми, но серьёзными глазами. — Жаль будет, если из-за моей работы вы разобьёте счастье доброго малого, — ведь Альберто вас искренно любит. Да как знать? Может быть, и своего счастья лишитесь. Картина — вещь хорошая, но жизнь лучше… Я не верю в серьёзность вашей ссоры с Альберто и не хочу потакать его глупой ревности, — поэтому я и принимаю ваши милые услуги. Но если вы ставите вопрос ребром, — лучше бросим это дело: ставить это полотно между вами и вашей свадьбою я не смею и не хочу.
Джулия побледнела.
— Свадьбою… Вы же за него заступаетесь… Не будет никогда никакой свадьбы! Слышите? Не могу я! Не будет! Не из-за картины вашей не будет, а потому, что такая моя воля! Потому что…