Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Лештуков перебил её.
— А вы не находите, — полусерьёзно заметил он, глядя в сторону, — что маленькой игры я претерпел уже более чем достаточно? По крайней мере, я, с своей стороны, сыт ею по горло!

Маргарита Николаевна окинула его обычным ей, быстрым и смешливым взглядом.
— Видите, какой вы нелюбезный… Вам бы всё va banque, а я трусиха, меня на решительные ставки не хватает. А между тем мне сегодня, как нарочно, именно играть хочется, необходимо возбуждение игры!.. Какие-то искорки под кожей бегают… Ну, Дмитрий Владимирович! Bataille! [бой (e.n.)] Притворитесь, будто вы мне чужой, будто я для вас новость, ухаживайте за мной, интересуйтесь загадочной натурой… Проделывайте всё, что мы с вами проделывали два месяца тому назад в Швейцарии, где нам обоим было столько же весело вдвоём, как теперь скучно… Зачем мы утратили это настроение? Зачем вы ударились в трагедию? Трагедии заставляют хандрить. Ах, какое славное было время! Попробуем, вернём его, милый, хороший Дмитрий Владимирович!
— Рад бы, но…
Лештуков развёл руками.
Маргарита Николаевна резко отвернулась от него.
— Да, вы уже не годитесь для хороших отношений, — задумчиво протянула она. — Я вас уже испортила… Вот всегда я так-то людей порчу, — вырвалось у неё искренним звуком, — а потом бывает и тяжело, и скучно!

Возражать было нечего. Лештуков молчал. Маргарита Николаевна стояла спиной к нему, и плечи её вздрагивали, будто от подавленного плача.

«Игра что ли началась?» — с досадою и смущением думал Лештуков. — «Или в самом деле нервничает? Черт! а ведь, кажется, я и эту даму хорошо знаю, и вообще не мало их пропустил через свои руки. Отчего это всегда так случается, что стоит нашему брату, тёртому калачу, искренне влюбиться, — и сразу теряешь всякую опытность, всякое понимание, делаешься туп, глуп, робок, несообразителен, как мальчишка? Теряешь нюх, как гончая, которой залило дождём чутье»

Рехтберг обратилась к нему медленным и вялым движением.
— Надоело здесь! — скучливо сказала она. — Дайте руку, я хочу уйти…
— Прикажете позвать наших?
Маргарита Николаевна досадливо качнула головой.
— Оставьте их, — пусть наслаждаются… Проводите меня домой! Или, быть может, вам это не нравится?
Она прижалась к плечу Лештукова.
— Ну вот, опять играете, — сдержанно заметил Дмитрий Владимирович, между тем как в горле у него заходили так хорошо знакомые ему спазмы.
— Играю, милый, играю, — не совсем естественно рассмеялась Маргарита Николаевна, — сказала вам: не могу я сегодня не играть!..

Когда общество отеля вернулось с прогулки и собралось для ужина, Маргарита Николаевна вышла к столу, кутаясь, точно озябшая, в огромный голубой платок. Лицо её было бледно: глаза, сделавшись на белом лице ещё шире обыкновенного, смотрели задумчиво и серьёзно, но с добрым и хорошим выражением

— А Дмитрия Владимировича куда вы потеряли? — лукаво спросил её Кистяков, подмигивая хозяйкам.
— Не знаю, — с невозмутимой ленью протянула Рехтберг, ещё плотнее кутаясь в свой платок. — Кажется, убежал на взморье… По обыкновению, не в духе…
— Значит, вы опять поссорились?.. Ах, Маргарита Николаевна, Маргарита Николаевна! Нехорошо… Грешно вам!..
Маргарита Николаевна не отвечала, рассеянно сосредоточась усталым взглядом на столовой лампе

VIII

Со шляпой на затылке, расстегнув свой белый жилет, Лештуков шёл или, вернее сказать, увязал в песках между морем и пинетою. Луна уже спряталась. Звезды сделались ярче и больше, — проглянули и такие, которых слабые искры до сих пор съедал лунный свет. Лештуков, споткнувшись о крупную раковину, упал на песок и остался лежать: ему лень было приподняться. Прибой добегал почти до его подошв. Ему было хорошо. Кровь в его жилах текла так же буйно, как эти волны, которых он, лёжа на спине, не видел, а только слышал… Ещё недавно волны были ему ненавистны, а теперь он любил их; ему было приятно думать, что около него бьётся и шумит что-то, словно родное его настроению — такое же могучее, громадное и неудержимое, как восторг, переполняющий его сердце