Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

— Всё это так, синьор, — нерешительно сказал он, — я и сам полагал, что такой прекрасный господин, как вы, не захочет ставить ловушку бедной девушке. Но, ведь, вот оказия! Беда приключается не потому, что её ищут, а сама приходит, незванная. Вы, — я вам верю, — вы ничего не хотели дурного, синьор, а девка-то в вас влюбилась. Честное слово, влюбилась…
— Полно вам, Альберто! У вас — бедных южных чертей — воображение вечно отравлено любовью и ревностью…
— Нет, уж вы мне, синьор, поверьте. Ведь я её люблю. А у нас, влюблённых, на этот счёт особое чутье. Мы чуем соперника, как собака лисицу. Да… наконец, она и сама довольно ясно намекнула мне на это…
— Вот как! Интересно…
— Она, синьор, думает, что вы и в Виареджио-то живёте ради неё…
— В этом, как вы слышали, она и не ошибается.
— Нет, — для неё, для неё самой, а не для картины… Мечтает, будто вы возьмёте её в Рим, а потом и в Россию. А картина — это так, один предлог, любовная маска. На-днях я спросил её: «Джулия, как же ты надумалась относительно меня?» А она мне в ответ: «никак, Альберто; погоди, куда ты спешишь, чего боишься?» — «Как, — говорю, — мне не бояться за тебя, Джулия? Девченка ты молодая, красивая, — вон с тебя картину даже пишут; служишь ты на народе, при купальнях, все форестьеры вьются около тебя, ухаживают, врут глупости, а ты слушаешь, развесив уши. Думаешь, — мне это сладко? Как же! Я бы им, приезжим дьяволам, — простите, синьор, это не про вас, — головы попроломал веслом, кабы меня хозяин не прогнал за это с места. Сделай милость: женимся скорей, да и бросим все эти пустяки». Она, синьор, смутилась этак, замялась… «Выйти за тебя, Альберто, можно бы, да ведь это значит так навеки и похоронить себя в трущобе этой, в Виареджио». — А куда же нам ещё? Тут у меня и домишко, и земелька, тут и дед и отец мой жили, всякий меня знает и почитает, даже господа форестьеры, как приедут на сезон, сейчас же спрашивают: «а где Альберто?» Она поморщилась, вздохнула… «А мне бы», говорит, «хотелось уехать отсюда — куда глаза глядят, далеко-далеко… Скажи-ка, Альберто, — ты моряк, бывал в разных краях: что это за страна такая — Россия? Какое в ней солнце, и как люди живут?..» Слышите, синьор?
— Слышу. Дальше.
— Я, дурак, принялся ей рассказывать, как мы стояли в Одессе с грузом, но вдруг у меня в голове, знаете, просветлело… «Вот что!» думаю, — «вот ты какая!..» Весь я тут, синьор, закипел и стал её ругать!..
— Джулия?
— Известно, в долгу не осталась — тоже меня ругала…
— А затем?
— Я обещал её прибить, если она не поумнеет, и решился поговорить с вами. Дня два не осмеливался, а вот… Оставьте вы Джулию, синьор! Ну её к бесу, эту вашу картину!..
— Как «ну её», Альберто? Бог с вами! Да ни за что. Я не ремесленник, не подёнщик — мне моё искусство дорого

— Вам жаль малеванного полотна, — укоризненно качая головой, перебил Альберто, — а живых людей вы не жалеете. Ведь вы, нехотя, можете погубить девку, а с нею — и меня. Да уж что скрывать? Прежде, чем меня-то, — и себя. Потому что, если Джулия меня бросит, — мне жить не для чего, но обиды этой я ни вам, ни ей не прощу… А у нас в Тоскане, — вы знаете…
— Вы меня не пугайте, Альберто, — серьёзно остановил художник, — я этого терпеть не могу. Говорят же вам, черт возьми, толком, что до вашей Джулии мне нет никакого дела!
— Ах, синьор! Да ведь Джулия молода, красива, любит вас. Что же вы — деревянный, что ли? Сегодня нет дела, завтра нет дела, а послезавтра, глядь, и закипела кровь… А бедному Альберто что останется? Ножевая расправа — вот что! Вы думаете, очень мне хочется этого? Думаете, большая сласть — губить чужую и свою душу? Бросьте вы эту картину, синьор! Право, бросьте! Ну, пожалуйста! Умоляю вас! Для меня бросьте!..
— Чудак вы, Альберто!
— А то найдите себе другую, — как вы её там зовёте? — Миньону, что ли?.. Не одною Джулией свет сошёлся. Посмотрите на рынке фруктовщицу Анунциату*: чем не красавица?
[* Анунциата — красавица-албанка, героиня неоконченной повести Н. В. Гоголя «Рим» (1842). «Чудный праздник летит из лица её навстречу всем, — пишет Гоголь. — И, повстречав её, останавливаются как вкопанные и щёголь миненте (благородный — ред.) с цветком за шляпой, издавши невольное восклицание; и англичанин в гороховом макинтоше. Показав вопросительный знак на неподвижном лице своём; и художник с вандиковксой бородкой, долее всех остановившийся на одном месте, подумывая: „То-то была бы чудная модель для Дианы, гордой Юноны, соблазнительных Граций и всех женщин, какие только передавались на полотно!“» (e.n.)]