Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

— Если только я не задушу его среди разговора…

Маргарита Николаевна хотела говорить, но Лештуков — в первый раз за всё время их отношений, — повелительно махнул рукой, чтобы его оставили в покое, и, закрыв глаза, опять повалился на спинку качалки. Маргарита Николаевна вышла; дело, видимо, обстояло не так просто, как она, по легкомысленной страсти воображать всё как можно более к лучшему для себя, успела было поверить; ей было не стыдно сознаться наедине с самой собою, что она струсила…

Господин Рехтберг в богеме отеля пришёлся очень не ко двору, хотя старания попасть в общий тон было у него много. Это был прекрасно воспитанный господин — именно господин: просто человеком его как-то никто и никогда не называл; он понимал, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят и, живя с волками, надо по-волчьи выть. Но вот по-волчьи выть-то ему и не удавалось, при всём его добром желании. Никак он не мог приспособиться. Он говорил отменно ловко и умно и весьма красноречиво, но всегда случалось, что, стоило ему раскрыть рот, и все лица вытягивались, откровенно подёрнутые печатью почтительно-вежливой скуки

— Загудела волынка! — бормотал сквозь зубы Кистяков: — а ты учись, — подталкивал он в бок Лемана, — это, брат, он не спроста, а прямо-таки по «прикладу, како пишутся куплименты»!..

Жители отеля вряд ли тоже нравились господину Рехтберг; он был слишком выдержан в привычках просвещённого филистерства, чтобы ему были по душе их размашистая речь, дерзость мнений, фамильярность манер, бесцеремонная болтовня с дружескими грубостями и ласкательными именами, какими без стеснения обменивались мужчины и женщины крепко сдружившейся компании. Лештукову, впрочем, Вильгельм Александрович оказывал особое внимание и разговаривал с ним не только почтительно, но как бы с оттенком некоторого благоговения: Лештуков был известностью, а любопытство Вильгельма Александровича к известностям скоро прославилось в богеме до смешного; едва в столовой раздавалось роковое слово «известный», всё общество принималось смотреть на потолок, на стены, в тарелку, заботясь об одном — как бы не встретиться друг с другом взглядами и не расхохотаться. Очень уж курьёзно выходило у господина Рехтберг это «известный»

— Это ваша картина? — спрашивал он Кистякова о старинной Венере, висевшей в комнате художника. Леман фыркал. Кистяков, серьёзный малый, чуть с искоркой смеха в глазах, спокойно отвечал:
— Эта? Нет, это Джулио Романо*. Копия.
— Известного Джулио Романо?
— Самого известного!
Леман фыркал, а Вильгельм Александрович расплывался от удовольствия.
— О нем я имею пол-столбца в моем маленьком Мейере**.
[* (собств. Пиппи; 1482–1546) — итальянский живописец, ученик Рафаэля (e.n.)]
[** Йозеф Мейер (1796–1856) — немецкий книготорговец, основатель издательства «Библиографический институт», в котором вышли «Карманный словарь Мейера», «Новый словарь Мейера», а также «Большой энциклопедический словарь» (52 тома) и другие справочные издания (e.n.)]

Он не расставался с маленьким Энциклопедическим Словарём Мейера. Это был его оракул. Удостоиться заживо попасть в «маленького Мейера» казалось ему высшею честью, какой человек может удостоиться на земле, и, встречая такого избранника, он взирал на счастливца увлаженными от умиления глазами. Две строчки о Лештукове в «маленьком Мейере», которые сам Лештуков ненавидел и почитал для себя оскорбительными, ибо гласили они о нем буквально только: «Leschtukow Dimitri Wladimirowitch, russischer Dichter, geb. 1854 in Orel» [Лештуков Дмитрий Владимирович, русский писатель, род. 1854 в Орле (e.n.)] — делали его, в глазах Вильгельма Александровича, почти богоравным