Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

— Ай да Франческо! Ай да потомственный почётный гражданин! — вопил Леман. — Слитки с тебя. Шампанского ставь, дука ди Феррара!
А лукавый Кистяков говорил, подмигивая:
— Вот Вильгельм Александрович интересовался намедни, известный ты или неизвестный. Теперь, пожалуй, и впрямь в известности выскочишь.
Франческо самодовольно ухмылялся и как труба трубил:
— Вьени ля миа вендеетта [ты идёшь, месть моя (e.n.)], — начальную фразу будущей своей дебютной арии

Рехтберг сразу переменил своё о нем мнение и своё к нему отношение. До того, что поднялся с места и, обдавая певца любезнейшею из улыбок, произнёс к нему даже нечто вроде спича:
— Позвольте, уважаемый Фёдор Фёдорович…
Но Франческо Фёдора Фёдоровича и генералу не спустил:
— Франческо-с! — внушительно поправил он, перстом потрясая.— Ежели желаете доставить мне удовольствие, Франческо д’Арбуццо. Фёдор Фёдоровичем, батюшка, всякая скотина может быть, а Франческо д’Арбуццо — один я.
— Позвольте, уважаемый, принести вам моё искреннейшее поздравление с первым успехом вашей карьеры, которою, мы надеемся и не смеем сомневаться, вы, подобно другим, присутствующим здесь, блестящим представителям русского таланта, прославите и поддержите репутацию русского гения под вечно ясным небом, расстилающимся над родиною искусств

Молодёжь покрыла спич господина Рехтберга рукоплесканиями

Франческо выслушал снисходительно и заявил:
— Это наплевать.
— Виноват? я не расслышал… — несколько попятился Вильгельм Александрович.
А тот успокоительно похлопал его по плечу.
— Наплевать, говорю. Это всё можно. Потому что силу в грудях имею… Вьени ла миа вендеетта, иммедитата про-о-о-онта… [ты идёшь, месть моя, необдуманная и скорая (e.n.)]

Лештуков в общем разговоре больше молчал, отделываясь односложными ответами… Лицо у него застыло в фальшивом выражении безразличия и равнодушия, и эта неприятная личина не покидала его даже при встречах с Маргаритой Николаевной с глазу-на-глаз — очень редких встречах, потому что господин Рехтберг имел супружеский талант быть всегда не слишком далеко и не слишком близко от своей жены. С Рехтберг Лештуков был предупредительно вежлив. Маргариту Николаевну почему-то эта, так желанная ей, вежливость била теперь как хлыстом. Наблюдая приятельские собеседования мужа и любовника, она всегда сидела как на иголках

«Право, кажется, в такие минуты я их обоих ненавижу!» почти с дрожью, думала злополучная дама. Её противоречивая натура, в минуты неприятностей, исполнялась негодованием против всех и каждого, к этим неприятностям прикосновенных, кроме самой себя. Особенно не выносила она, когда муж принимался разливать потоки покровительственно-дилетантского красноречия на темы литературы или искусства, — он считал себя знатоком по этой части. Разгорался спор между ним и Кистяковым — малым, искусству энтузиастически преданным и хорошо своё дело знающим. Лештуков умел фатально наводить Вильгельма Александровича на такие споры; сам же в разговор не мешался, а, потягивая вино, только слушал с видом глубокого внимания, которое льстило господину Рехтберг и выводило из терпения его жену. Она слышала, что её далеко не глупый муж говорит глупости и догадывалась, что Лештуков нарочно втравливает его в споры с Кистяковым, чтобы потешить себя зрелищем, как Вильгельм Александрович — по выражению Кистякова — будет танцевать медведя — на глазах своей жены, — нарочно чтобы сорвать хоть на пустяках свою скрытую ненависть к нему