— Добрый вечер! — отвесил он общий поклон полдюжине жёлтых высохших людей, неподвижно сидевших на булыжниках порога. Я умираю от жажды. Нет ли у вас вина?
— Вина?.. Нету нас вина, синьор! — с вежливою, но втайне враждебною печалью отозвалась женщина, с лица сухая и сморщенная, на подобие выжатого лимона, но с огромным животом, раздутым как тыква.
— Жаль! Молоко, может быть, есть?
— И молока нет, синьор!
— Черт возьми, что же у вас есть, наконец?!
— Одна нищета, синьор!
Ларцев посмотрел на эту людскую ветошь, истрёпанную голодом и лихорадками до того, что, казалось, сквозь тощие тела виднелись исстрадавшиеся души… Ему стало больно и горько… А вечер, как нарочно, был обольстительно хорош: индиговое небо окаймилось золотым закатом, румяные тени дрожали на лысинах гор, на скатах холмов богатейшие виноградники весело впитывали последние отблески лучей ушедшего за гору солнца; внизу, как в муравейнике, кипела жизнь маленького, бойкого городка, очнувшегося, в предчувствии вечерней прохлады, от сытой послеобеденной спячки под гнётом дневного зноя. Ларцев сел на порог горного гнёзда, — домом, даже хижиной он не решался назвать эту стройку троглодитов XIX века
— Как бы то ни было, я прошу позволения заночевать у вас. И вот десять франков: не добежит ли кто-либо до города купить хлеба и вина?
Ночуя в лачуге, Ларцев мог убедиться, что под её кровом, кроме нищеты, живёт ещё и честность. Он был один в далёком горном пустыре, между голодных, одичалых от нужды, людей, он показал им туго набитое портмоне, — и, несмотря на то, спал среди накормленной им семьи так же крепко и безопасно, как спал бы среди собственной. Между тем урочище, где висело гнездо отощавших полудикарей, слыло в округе разбойничьим, и окрестные власти зорко следили за ним, как за язвою здешних мест
— Подите же! — рассуждал Ларцев, шагая поутру узкою горною тропинкой сквозь цепкий орешник, — в легальной и благоустроенной Флоренции меня три раза обкрадывали кельнера лучших отелей, при чем, я полагаю, каждый из этих каналий, — если пошевелить деньжонки, положенные им в банк на предъявителя, — вдвое богаче меня самого. А из вертепа нищих ухожу, не потеряв ни одной копейки и, наоборот, приобретя очень много… блох
В Виареджио он явился поздно к вечеру — совсем оборвышем, с бронзовым загаром на лице, облупленном горными ветрами. Слуга, преданный малый из натурщиков, уже второй год скитавшийся за художником в его кочевье по Италии, сообщил Ларцеву, что Джулия трижды приходила без него, каждый раз всё более и более в волнении
— Ей, синьор, очень хотелось знать, правда ли, будто вы уезжаете. Я сказал: — Что я знаю?! Господин велит мне уложить чемоданы, — вот моё дело! Пока он ещё не приказывал. Сейчас он в горах. Когда приедет, расспросите его сами. Если, говорю, за сеансы вам остался должен, — вы не беспокойтесь, за ним не пропадёт; не такой синьор; нас все знают
— Я ей ничего не должен, — поморщился Ларцев. — Ах как это вы глупо сказали, Маттиа! Что же она вам ответила?
— Да, признаться, то же, что вы, синьор.
— То есть?
— Завязала мне дурака, синьор. А сама — белая, как полотно, и глаза… Право, я не видал таких глаз, синьор: как будто на всём лице одни глаза только и есть; так искрами и сыпят!.. Мне она показалась странною, синьор, и я даже ходил к синьору Деметрио посоветоваться с ним, как быть, если она ещё раз явится.
— Что же вам сказал Лештуков?
e.n. — примечания и переводы редактора издания 2000 года Тимофея Фёдоровича Прокопова