Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

— Ларцев! Андрей Николаевич! Андреа дель Сарто! — окрикнул художника ленивый мужской голос

Художник поднял глаза и на балконе, повисшем над двумя, совсем пунцовыми от цветов, олеандрами и олеандрами же густо заставленном, увидал своего заграничного знакомого, Дмитрия Владимировича Лештукова. Он сидел в тени, перевесив одну руку через перила балкона, а из другой сделал щиток над глазами и, жмурясь от белых отсветов залитого ярким солнечным блеском дома насупротив, ласково улыбался художнику

— Вы с моря? А я не ходил. Ну их, надоели…
— Кто надоели?
— Волны надоели.
— Да помилуйте, море сегодня, — как есть, — барашек! Волна — одно только звание, что волна. Кроме приятного массажа, ни на что не годится; так, — чешет тебя слегка и, как говорил Иван Фёдорович Горбунов*, шерсть со шкуры сводит…
[* (1831–1895) — прозаик, актёр, зачинатель литературно-сценического жанра устного рассказа (по мнению современников, «неподражаемый рассказчик», остроты которого расходились по всей России) (e.n.)]
— Ну и благо желающим! А я их — волн ваших — видеть сейчас не могу. Что это море разделывало на заре, — вы и представить себе не можете! Ведь вы, конечно, по обыкновению, проспали часов четырнадцать сном праведника?
— А вы, конечно, по обыкновению, изволили блуждать всю ночь бессонною тенью?
— Нет, я спал; выпил вчера на ночь фиаску chianti и завалился около полуночи в постель. И тотчас же начало мне сниться, будто я солдат, будто я бежал из полка и будто меня за побег гонят сквозь строй. И барабаны, — большие турецкие барабаны, штук десять, — дробь выколачивают. Просыпаюсь, а это, изволите ли видеть, ласковое пение голубой средиземной волны. Два часа, тьма египетская, сна — ни в одном глазу. Понятное дело, — встал, сел читать…
— Небось своего Ломброзо?
— Ломброзо. Море рычит, рычит, да ахнет, рычит, рычит, да ахнет, и чтò хуже: этот ли его постоянный рык, или это промежуточное аханье, — не могу сказать вам. Знаю только, что если бы я мог старика Нептуна, вместе с его конями, отдать на живодёрню, ни минутки не задумался бы — и пропадай вы все вместе: поэты, художники, музыканты и прочая публика, кормящаяся морскими вдохновениями. Однако, что же вы там стоите? Зашли бы. У меня здесь chianti с места, di prima qualita [первосортное, высшего качества (e.n.)], сифон, лёд, коньяк, всё, что требуется по нашему туристскому положению.
— Это с утра-то? — протестовал художник. Однако зашёл.
— Могу сказать: хорошо вы выглядите сегодня! — заговорил он, усаживаясь в кресло против Лештукова.
— А что? Некрасив?
— Нет; нельзя сказать, довольно даже интересен; ежели показать барышне с чувствами, — будет тронута: Гамлета, принца Датского, — хоть отбавляй. Только знаете что? Полечились бы вы от бессонниц. Эта гамлетистость сильно на лихорадку смахивает. Розовые тона, милый человек, лучше всего.
— От чего лечиться, когда я совершенно здоров? Я вон вчера в лагерь к берсальерам [стрелкам (e.n.)] попал; шутки ради, малость пофехтовали, — троих затомил, а сам был вот такой же, как теперь меня видите. А хотите гонку устроим? На вёслах в Специю или в Ливорно? Вы, я да Альберто; с Альберто пойду вровнях, а вам, пожалуй, час вперёд дам. А что не сплю я, — тому имеются причины. Оставим меня. Как поживает Миньона?
— Двигается, быстро двигается. Да что, батюшка! Я, признаться, в большом смущении.