Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

— Альберто! Альберто! — окликали его из пёстрой купающейся толпы мужские и женские голоса… Было заметно, что этот бравый, смуглый молодец, с простоватым, но красивым лицом, с большою лапою «Умирающего гладиатора» и мускулами Геркулеса Фарнезе*, — любимец всей купальни
[* колоссальная мраморная статуя работы греческого ваятеля Гликона (I в. н. э.), находящаяся с 1786 г. в Неаполитанском музее (e.n.)]
— Ступайте в воду, Альберто! Что вы болтаетесь без дела? — строго заметил ему хозяин — рыжеусый, вовсе не похожий на итальянца, отставной солдат. Marinajo покрутил головой, проворчал сквозь зубы какую-то ругань и влез в море — мутное, зелёное, с проседью у берегов. Хлопая рука об руку и боком, по-сорочьи, перескакивая через набегавшие валы, он приблизился к limite — верёвке, за которую воспрещается выходить неумеющим плавать. На limite повисла бодрая дюжина дам, — целая радуга пёстрых купальных костюмов. Дебелая немка, воспользовавшаяся модным покроем купального костюма, чтобы дать публике самое подробное понятие о всём мясе, каким, взамен красоты, наградила её природа, тотчас же завладела Альберто. Он вяло влачил её за руки, между тем как сама она, перехваченная поперёк тела пробковым поясом, тяжело бултыхала по воде ногами.
— Вы точно пароход (un vapore), — небрежно заметил Альберто и оставил купальщицу: она не принадлежала к его постоянной публике, — к публике, которая с ним острила, болтала, фамильярничала, принимала от него комплименты, а под-час и дерзости, обучала его коверкать слова и фразы всех европейских языков и за всё это, время от времени, награждала его двадцатифранковиками

Альберто обвёл глазами ряд голов над перилами купальной веранды и нахмурился: он заметил Джулию, полускрытую огромным ворохом купального белья, в оживлённой беседе с маленьким графчиком, приехавшим несколько дней тому назад из Вены прополаскивать в море свою наследственную золотуху

— Нет, нет, нет! — звенел голос Джулии. — Нет, ваше сиятельство. Никогда! Ни за что?
— Один поцелуй, — шепелявил графчик, ковыляя за нею на слабых ножках.
— Поцелуй? Мадонна santissima! Да вы разбойник, граф! Вы бес! Вы дон-Джованни!
— Всегда жестока!
— Художник прав, — проворчал себе под нос Альберто. — Сколько народу увивается за этою девченкой — уму непостижимо!
А Джулия звенела:
— Оставьте, граф, в самом деле. Альберто увидит. Нехорошо. Ведь я почти невеста.
— О, Альберто! Я не боюсь Альберто.
— А не Альберто, так ваша же выползет… Крашенная. Как там её? Фу, шик дама! Волосы как огонь! Каблуки у ботинок — вот! Шляпа — вот! цветы на шляпе — вот! Прелесть, что за женщина! А вы хотите ей изменить?
Она захохотала, точно жемчуг рассыпала.
— Джулия, вы ангел! — завздыхал граф. Но она с испугом толкнула его локтем — тем фамильярным жестом, который только итальянцы умеют делать и дружеским, и изящным:
— Осторожнее, вы! Ведь и в самом деле идёт

Действительно, на веранде показалась необыкновенно величественная дама, в совершенно нарочном туалете из Парижа и «сделавшая себе лицо», точно она собиралась не купаться, а ехала на премьеру в Grand Opéra или на Grand prix de Longchamps {скачки в Париже на ипподроме Лоншам}. Тощий {чернокожий ребёнок} уныло нёс за нею корзинку с купальным бельём и мантилью