Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Она поклонилась Лештукову и быстро побежала к выходу. Дмитрий Владимирович следовал за нею в отдалении

— Любовь сильна как смерть… — звучал в его памяти старый стих царя Соломона. — В конце концов, дерево этот Ларцев!

Кистяков и Леман, тем временем, шли уже по Piazza Garibaldi. На углу площади с улицей того же имени стоял фиакр, нагруженный вещами. Когда художники поравнялись с фиакром, сидевший в нем господин — весьма изящный джентльмен, средних лет, в щегольской, с иголочки, серой паре, — встал и подошёл к ним, держа шляпу на отлёте над лысоватой головой

— Виноват, господа, — заговорил он, — что я позволяю себе вас беспокоить, но я имел удовольствие сейчас на вокзале слышать, как вы говорили по-русски. Я только что приехал в город и потому не откажите соотечественнику в маленьком указании
«Черт знает как вежливо и солидно изъясняется этот компатриот!» подумал Кистяков.
— Не известна ли вам, в среде местной русской колонии, г-жа Рехтберг?
Художники переглянулись.
— Маргарита Николаевна Рехтберг, — с тою же учтивостью выжидательно повторил незнакомец.
— Как же не знать! Мы живём даже в одном с нею отёле!
— Смею просить вас — указать мне точный адрес?
— Зачем? Пойдёмте с нами, мы домой идём… А вы, fiacrajo [извозчик (e.n.)], везите за нами вещи господина!
— Вы знакомый или родственник Маргариты Николаевны? — спрашивал Кистяков уже на ходу.
Незнакомец любезно улыбнулся:
— Я её муж.
Кистяков и Леман оба остановились и даже рты слегка разинули.
— Вот оно как! Что же вы, батюшка, нам себя сразу не объявили? Позвольте представиться — художник Кистяков, а это вот Леман, тоже художник… Вашей супруги поклонники и даже, смеем сказать, приятели

Господин Рехтберг пожал руки друзьям и обоим в отдельности назвал себя, с самой обязательной улыбкой:
— Вильгельм Александрович Рехтберг.
— Жаль, что вы нас на вокзале не опознали. Сразу бы перезнакомились со всем нашим монастырём. Мы провожали Ларцева в Рим.
— Это — какого? Известного Ларцева? — переспросил г. Рехтберг, с вежливым ударением на слове «известного».
— Да, художника. Знаете автора «Мессалины»? На Римском конкурсе медаль получил

Господин Рехтберг, с миною уважения, склонил голову слегка на бок; очевидно, он был не чужд искусствам.
— К глубочайшему сожалению, мне ещё не случалось видеть его картин, но, по газетной молве, я пылкий поклонник г. Ларцева, уже как патриот, обязанный бесконечною признательностью гениальному художнику, столь прославляющему нашу общую мать Россию прекрасными своими произведениями, что имя его занесли даже в маленький энциклопедический словарь германца Мейера. Мои служебные занятия не позволяют удовлетворять эстетическим потребностям в той мере, как я мечтал бы. Но одна из моих слабостей — следить за успехами русского…
Кистяков подсказал ему, замявшемуся:
— Творчества.
Но Рехтберг не принял слова и сказал:
— Искусства. Моя маленькая картинная галлерея, конечно, весьма небогата, но я пополняю её недостатки, собирая иллюстрированные каталоги всех значительных выставок в Европе.
— Что ж? Похвально! — одобрил несколько озадаченный Кистяков, между тем как Лемана скрутило задавленным смехом

А господин Рехтберг самодовольно пояснил:
— Без искусства, знаете, душа сохнет. И с тех пор, как я имею честь состоять на государственной службе, я поставил себе за правило ежедневно посвящать полчаса обозрению какого-либо из этих иллюстрированных каталогов.
— Что ты, Леман, оглядываешься? — продолжал Кистяков. — Шагай, брат! Теперь, всё равно, Лештуков уже не догонит.
— Вы произнесли фамилию «Лештуков»?..
— Да, видели на вокзале — с нами стоял господин, брюнет, такая курчавая голова?
— Я их за итальянца почёл. Это — какой же Лештуков? Известный Дмитрий Владимирович Лештуков? — продолжал спрашивать Рехтберг, всё с тем же уважительным выражением на лице и с тем же ударением на «известный».
— Ну, да, писатель