Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

— Я здесь, как видите, — сказал он, — кланяясь, — я не мог вас проводить, зато не вытерпел, пришёл за вами…

— Я знала, — отвечала женщина звонким, высоким голосом, улыбаясь Лештукову всем лицом — круглым, розовым, неправильным. На щеках у неё дрожали ямочки, а большие, внимательные глаза были полны того довольства, какое бывает у людей лишь в то время, когда им везёт счастье в чем-нибудь давно желанном или задуманном. Это была стройная, гибкая женщина с движениями, полными нервной силы, — по первому взгляду можно было сказать, что пред вами существо, которое нервами живёт и вознёю с ними занимает три четверти своей жизни. Вся в их власти, она — то полумёртвая, вялая, безъинтересная, даже не красивая; то выпадет такой счастливый денёк, что она может смело соперничать с самой эффектной красавицей. Подобных женщин создают туалет и настроение. Сегодня туалет был выбран как нельзя удачнее, нервы отдыхали, — и Маргарита Николаевна Рехтберг показалась Лештукову интереснее, чем когда-либо

— У вас прекрасный вид, — сказал он. — И я теперь особенно рад этому. Вы здоровы, — и, значит, вы спокойны. А, признаюсь вам, — пора. Черт знает, какую неделю мы прожили! Море гудело, вы кисли и… passez le mot! [извините за выражение! (e.n.)] тоже гудели… Но вот — хвала небесам — выглянуло солнышко.
— А вам так скучно было его ждать? — бросила быстрый вопрос Маргарита Николаевна, — так вы бы не дожидались, ушли.
Лештуков покачал головой и засмеялся, растроганно и тепло глядя ей в смеющиеся глаза.
— Зачем? Я, ведь, знаю, что после ненастья солнышко светлее светит, теплее греет и краше выглядит. А ненастье — вещь скоро-преходящая.
— Однако, знаете: неделя ненастья — неделя пропащей жизни… Разве у вас их так много в запасе?
Лештуков молча снял шляпу и склонил пред Маргаритой Николаевной свою черную, мохнатую голову: там и сям поблёскивали нити седины.
— Вот видите, — сказала Маргарита Николаевна, — уже снежек заметён. Ох, милый друг: «не теряйте дни златые — их немного в жизни сей»

Лештуков, вместо ответа, принял театральную позу и, указав на ряд парусов, острыми треугольниками серевших на горизонте, произнёс трагически:

«Под ним струя — светлей лазури,
Над ним — луч солнца золотой,
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!…»

— Ах, пожалуйста, не пугайте меня стихами. Я их боюсь. Поэты, по-моему, всё равно, что пророки: они изрекают афоризмы и сентенции, которых мы, простые смертные, не понимаем, которые нам, простым смертным, решительно ни на что не нужны, а всё-таки мы насильно обязаны считаться с ними, потому что они «божественный глагол». И какие там бури?… Бури… гм… Могу сказать!… Просто серенький, кислый, дробный северный дождик, неизвестно зачем заплывший под это чудесное небо. Я хандрю, а вы мне аккомпанируете. Это делает честь вашей любезности и терпению, но не делает чести вашему благоразумию и вкусу. Если бы я ещё, в самом деле, была способна на какую-нибудь бурю, — куда ни шло!… Но семидневный дождик — брр… Как вы думаете: если бы король Лир, вместо того, чтобы попасть на одну ночь под ливень, гром, молнию и прочие бутафорские прелести, обязан был скитаться семь дней под осенним дождичком? Этак, знаете, — кап… кап… словно сквозь мелкое сито… И над головою серая туча, скучная, пухлая, надутая, точно провинциальная чиновница с флюсом? Я уверена, — Лир или возвратился бы к своим преступным дочерям, или, по крайней мере, попросил бы зонтика.
— Зонтиком-то обзавестись и я бы не прочь, — улыбнулся Лештуков…
— Да и обзаводитесь, — быстро отразила Маргарита Николаевна, — жаль только, что скверным… Поди, коньячная порция уже принята?
— В самых скромных размерах.
— Работали бы лучше.
— Дело не медведь: в лес не уйдёт. Нельзя служить сразу двум богам.
— То-есть?
— Вам и литературе.
— Как это лестно для меня! Но, позвольте: два месяца тому назад, при первых наших встречах, вы меня уверяли, что я проливаю свет на ваш образ мыслей, открываю вам новые горизонты, что я ваше вдохновение, в некотором роде суррогат Музы. И вдруг… о, небо! Верьте после этого мужчинам!
— Вы вот стихов не любите, — отшучивался Лештуков. — А, ведь, за мной в этом случае какой адвокат-то стоит: сам Пушкин.
— Пушкин? «Пушкин — это старо, — говорила одна моя подруга. Но у меня слабость к умным старикам. Что же говорит Пушкин?
— «Любя, я был и глуп и нем»…
— Конечно, если уж сам Пушкин… Отчего же в компании с ним не почувствовать себя глупым? Но вы знаете выражение Виктора Гюго: «Я предпочёл бы умный ад глупому раю». А я предпочла бы умного… даже Лештукова — глупому… даже Пушкину