Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Маргарита Николаевна вспыхнула, как порох.
— Что вы этим хотите сказать? — воскликнула она. — Что, уступив вашей любви, — ведь вы искали меня, добивались меня! вы, вы, а не я! — я пала, погибла, и ко мне можно прибивать какие угодно вывески?!
— Пожалуйста, перестаньте нервничать. Вы отлично знаете, что ничего подобного я сказать не хотел. Каждый, кто попробует вас оскорбить или не уважать, будет иметь во мне врага. Зачем же эти выходки?
— Я не могла предвидеть, что вы поставите меня так, чтобы я потеряла в глазах общества всякое уважение!… Вы думаете, я не вижу, как на меня здесь смотрят?!
— Вы воображаете гораздо больше, чем есть на самом деле. Сами создаёте себе рой Бог знает каких призраков и потом их пугаетесь. Никто на вас дурно не смотрит и ничьего уважения вы не теряли. Это раз. А два: если бы что-нибудь подобное и было, я повторяю: мы должны были этого ждать, мы на то шли. Послушайте, Маргарита! Мы с вами уже сотни раз объяснялись, как будто бы и серьёзно, но, повидимому, вы до сих пор, всё-таки, считали мои слова лишь за эффектную гимнастику любовного красноречия. Я говорил вам, что люблю вас сильно, что вы единственная женщина, с которою я хотел бы связать свою жизнь. Вы видите, я, — человек на переломе четвёртого десятка, — бросил всё: свою семью, своих друзей, свою родину, своё любимое дело, и мечусь с вами по Европе, как Вечный Жид. Не идиот же я, наконец, и не сатир козлоногий, чтоб проделывать все эти безумства ради того лишь, чтобы… ну, словом, ради интрижки с пикантной женщиной. Женщин для интрижек всегда и везде больше, чем надо, — гораздо более…
— Я, кажется, в их число не напрашиваюсь… Вы хвастаетесь своей серьёзною любовью… Если б я была женщиной, способной на интрижку, я — думаю — не заставила бы вас проделывать все эти «безумства», как вы выражаетесь — не особенно любезно, заметьте! Вы серьёзно чувствовали, я серьёзно на ваши чувства смотрела.
— И, в результате всё-таки предлагаете мне интрижку

Маргарита Николаевна нервно передёрнула плечами.
— Это несносно, наконец!
— Как же иначе-то? Посудите сами: к чему сводятся наши отношения? К тайне, т.е. к преступлению. Я предлагаю вам открытую, свободную и честную любовь, я готов защищать честь своего чувства перед целым светом, защищать на жизнь и смерть — чем и как хотите: своим словом, своею мыслью, своим кулаком, наконец. Готов потому, что вижу в нем высшее благо своей жизни. Я горжусь тем, что люблю вас. А вы мою гордость считаете своим позором! Говорите: «нет, всё, что угодно, кроме света… спрячемся, как можно глубже, в потёмки, и — чтобы никто, никто не смел и подумать, будто я снизошла до любви к вам!» Именно это наш брат, охотник срывать в чужих садах запретные цветы удовольствия, и называет интрижкой на благородных основаниях. Есть скверненькая приятность добиваться подобных отношений от женщины, когда её презираешь; но разве они мыслимы, если женщину боготворишь? В потёмках женщина — самка, жена она — только при свете. Самок я мог бы найти и лучше вас, и красивее… А в вас я искал жену…