Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

— О Иезус! — простонал граф: он в это самое время едва не поцеловал Джулию, — и поспешил юркнуть в кабинку налево. Дама с негритёнком столь же величественно протекла вслед ему, но, проходя мимо Джулии, не выдержала характера — окинула её молниеносным взглядом. Джулия, закусив губы, рьяно развешивала белье по перилам. Но когда дама уже протекла мимо, девушка залилась новым смехом, пряча лицо в простыню

Лештуков, когда расхваливал художнику красоту Джулии, ни мало не преувеличивал. Это была, действительно, одна из прекраснейших девушек, какие когда-либо рождались даже и под южным солнцем. Не большая и не маленькая, стройная, ещё не совсем развитая фигура её производила впечатление поразительной гибкости, юной, девической упругости. Она точно на пружинах была сделана. В ней было что-то дикое и вместе благородное. Черты её лица были правильны, но полны жизни, — а это редко бывает с правильными лицами; кожа смуглая, но не грубая, янтарно-прозрачная, с румянцем, как на вызревающем персике; огромные глаза, — карие, а не черные, как казалось с первого взгляда, благодаря длинным ресницам, — и ослепительной белизны зубы придавали этому, вечно улыбающемуся ласковому лицу столько света и веселья, что стоило взглянуть на Джулию, и самому становилось — вместе с нею и за неё — весело. Вот, мол, счастливица, — как она любит жизнь, и как жизнь её любит! Живёт и радуется, не смущаемая завтрашним днём; сколько перед нею хорошего и светлого, и как беззаботно спешит она ко всему своему будущему навстречу!

Альберто сделал Джулии знак. По её лицу мелькнула тень неудовольствия. Она с лёгким поклоном отошла от гостей, которым уже в это время служила, и нагнулась над перилами в то время, как Альберто поднялся до половины лестницы, спускавшейся с веранды в море

— Ты долго ездил, — сказала Джулия низким голосом, с теми мягкими придыханиями, какими итальянский язык только в Тоскане и украшен. — Много заплатил тебе синьор Андреа?
— По обыкновению, — две лиры… Откуда у тебя эта роза? Альберто кивнул на темно-красный цветок, — точно кровавое пятно, — в волосах Джулии.
— Да он же дал, — синьор Андреа. Она была у него в петлице, когда он пришёл сегодня, а потом он отдал цветок мне. Он очень любезный и добрый господин, и вежливый, совсем не похож на тех художников, что приезжают к нам из Рима… Те ребята добрые, только уж очень грубы, а иные и совсем нахалы.
— Дай-ка мне эту розу, — перебил Альберто.
— Изволь

Альберто взял розу, понюхал, повертел в руках и далеко швырнул в море. Джулия изумлённо открыла на него глаза во всю их огромную, сияющую ширину

— Ты, я вижу, опять взбесился? — сказала она, сердито сдвигая тонкие брови, — скажи, пожалуйста, когда ты будешь умён?
— Таким умом, как ты хочешь — никогда! — проворчал marinajo, — а уж по части твоего художника — никогда в особенности. Эй, Джулия, берегись! У меня глаза есть!
— А у меня есть руки, чтобы их выцарапать, если ты позволишь себе ещё раз так со мною разговаривать! — возразила девушка, гневно засверкав глазами, — как горсть алмазов из них бросила.
— Право, — хоть бы знать: откуда ты набрался дерзости? Откуда ты взял власть надо мною? Ведь, я тебе сказала раз навсегда; дальше, что будет, посмотрим, а покуда ты мне ни муж, ни жених, ни любовник, и я делаю, что хочу…
— Хороших ты дел хочешь! — пробормотал Альберто, глядя между ступенек лестницы на всплески волн, качавшие чью-то купальную широкополую шляпу, — ты думаешь, я не вижу, к чему ты ведёшь?.. Молодая ты девченка, а уже завертеться хочешь! Ну, да ладно, — этому не бывать! Признавай ты моё право или не признавай, — это твоё дело, а моё право — следить за тобою и тебя беречь. Мы с твоим художником сейчас поговорили на чистую. Ты к нему больше позировать не пойдёшь!