Александр Валентинович Амфитеатров. В стране любви

Лештуков дружески пожал руку Ларцева и вышел. На набережной к нему подошёл Альберто

— Signor russo, — с угрюмою вежливостью выговорил он, снимая шляпу, — вы от синьора Андреа?
— Да, — сухо отвечал Лештуков, не останавливаясь.
Альберто следовал за ним.
— Джулия была у него сегодня, синьор? — продолжал он, стараясь задать вопрос как можно более беззаботным тоном.
— Вы сами видели, как она вошла и вышла. Что же спрашивать, Альберто?!
Глаза Альберто стали красными, как рубины.
— Синьор! — прошептал он, наклонившись к плечу Лештукова, — я говорил с вашим другом, я просил его, молил, я его предупреждал, я грозил, наконец. Ему всё равно… Он сердца не имеет: не жаль ему бедного малого… Хорошо же! Теперь пусть он бережётся!

И он, без поклона, исчез за досчатым sбалаганом какой-то бродячей панорамы…

Лештуков со скукою махнул рукою ему вслед

VII

Море было не в духе и ворчало, как ребёнок. Ворчало, но ещё не плакало. Невысокие волны колыхались быстрою и сильною зыбью, а между тем ветра почти не было. Это добежали к Виареджио отголоски далёкой — может быть, где-нибудь за Корсикой или Майоркою — морской бури. И в небе, и в море плыла луна — круглая и жёлтая, как гигантский померанец в стихотворении Гейне… Золотой столб её отражения бежал и от берега далеко в море и, постепенно расширяясь, под самым горизонтом менялся в озеро яркого белого света: точно там с неба пролился дождь расплавленного серебра. По золотому столбу вспенивались седые барашки, и резвые скачки их дико оживляли фантастическую синеву морской ночи. Мол в Виареджио — любимое, а по вечерам и единственное место прогулок купального общества. В Виареджио нет «окрестностей». Горы, окружающие городок, прелестны, но они только кажутся близкими, а на самом деле изморишься, пока доберёшься до них по равнине, изрезанной каналами и сплошь зарощенной виноградниками

Две «пинеты» — сосновые рощи под самым городом — не интересны для иностранца, хотя итальянцы приходят от них в восторг: чтобы наблюдать такую природу, не стоит забираться к Средиземному морю, — достаточно и московских Сокольников… Если нет охоты толкаться в пёстрой толпе, по молу или набережной, можно нескучно убить вечер на улицах городка, скитаясь вдоль каменных садовых оград, вокруг дворцов и церквей, занимающих своими высокими громадами целые кварталы, вокруг узкой, тюрьмообразной башни с окнами-бойницами

Когда месяц заливает Виареджио светом, городок становится белым: точно его заборы, дворцы, башни, храмы и статуи на храмах — меловые. Мхи, которыми проросла тюрьмообразная башня, кажутся засохшими пятнами крови, веками на эти стены пролившейся. Остроголовые тополи и кипарисы черными спицами поднимаются из-за садовых оград, и когда ветер заставляет дрожать их ветви, они как-будто зыблются и гнутся, под тяжестью положенного на их вершины неба, — этого непостижимо-глубокого неба, таинственно примиряющего в своих безднах самые густые тона синевы с мягким потоком лунного блеска… Паукообразные шапки пальм, повиснув в небесном просторе лапами-листами, шевелятся и вздрагивают, как водоросли, утонувшие в воздушном океане. Из садов несёт благоуханиями, от узких переулков и площадей — отбросами рынка. Внутри города звенят мандолины, а с набережной, из десятков купален, вокзалов, театриков и балаганов, летит, вместе с дыханием моря, нестройный гул оркестров, шарманок, колоколов и барабанов. И, как постоянный бас в хаосе разнообразных мелодий, тяжело и мягко бухает в берег разгулявшийся прибой

Лештуков долго бродил по Виареджио, прежде чем попал на мол, где условился встретиться с компанией своих сожителей по отелю. Разряженная толпа тесно жалась по узкой полоске земли, сдавленной гульливыми волнами. Барки в канале кивали парусами, словно огромные белокрылые чайки. Лодочники сидели без дела: желающих кататься, охотников до сильных ощущений и морской болезни, не находилось. Волна убирала море серебром всё богаче и богаче; прибой уже начинал пошвыривать в народ брызгами и пеной