Когда брачущиеся становились у алтаря перед священником, над их головами держали балдахин или общий, освящённый плат. Это был тоже старый римский даже пришедший из Греции обычай, служивший символом целомудрия в браке. Как и нынче, тогда во время исполнения обряда связывали руки жениха и невесты в знак соединения их на всю жизнь (тоже, как у римлян, брак уже подчёркивается в юридическом определении его, как союз с разделением всей жизни «consortium omnis vitae»)
При возвращении свадебного поезда из церкви к дому невесты, молодых встречала толпа юношей, которые устраивали у входа заграждение (serraglio) с помощью ленты или гирлянды цветов. Их староста, выбиравшийся из красивейших, приносил молодой поздравление и вручал ей роскошный букет; но пропускал он новобрачных наверх только за выкуп в виде перстня или браслета, который вручал ему жених, он тогда обрезал преграду, и они входили в дом, где устраивался пир
Большинство присутствовавших на церковной церемонии тут расходилось; в свадебном банкете могли участвовать только самые близкие в строго устанавливавшихся числах и пропорциях. Статуты в различное время были различны. В одном из них сказано, что невеста не могла приглашать на пир более 25 женщин, жених — более 16; затем также ограничивалось число мужчин, также число слуг, музыкантов и певцов (например, 2 трубача, 1 литаврщик и 2 потешника). Но эти ограничительные цифры относятся, кажется, только к внедомашним людям; родичи, живущие в доме, могли, конечно, присутствовать все (а их бывало не мало), да и вообще возможны были всякие обходы, а более знатным позволялось нарушать правила
Перед входом и зал пиршества особый церемониймейстер вызывал по именам приглашённых и потом указывал им места за столом. Состав обеда подвергался также номинально строгой регламентации по закону. Нельзя было подавать более трёх смен основных мясных блюд с гарниром; фрукты и сладости в счёт не шли. Вина, разумеется, текли рекою. За пиром устраивались развлечения — песни и шутки жонглёров, часто грубые фарсы и цинические выходки, смешные пантомимы. Юноши из serraglio врывались (конечно, по заранее условленному соглашению) с различными маскарадными шествиями и представлениями. Засиживались долго, нагружались солидно, и спиртные пары мутили головы. Обилие яств, разнообразие питий составляли честь дома, прославляли молодых и их родителей
Ещё чем любили хвастаться на брачных торжествах— это одеждою. Франтовство распространилось рано и скоро во Флоренции, как и богатство. Прошли старые времена, когда даже почтенные люди, состоятельные граждане ходили в толстых кожаных сапогах, набрасывали на плечи также кожаный кафтан, на голову грубый капюшон; женщины же носили простые юбки из козьей шерсти, стянутые ремневым поясом с костяною пряжкою, прикрывались от непогоды тяжёлым плащом, подбитым овчиной. Почти все, даже богатые, обходились без белья: эта часть одежды, кажущаяся нам гигиенически необходимою, входила в обычай лишь медленно в высшем обществе вместе с распространением тонких полотен из Камбре, Фландрии и Голландии. Трудно себе теперь представить, как тонкие рыцарские дамы первоначально надевали платье прямо на тело
Но новые правы привились с большою лёгкостью. Дифференцировались состояния и классы, и высшие стремились воплотить своё сословное самочувствие именно в различии костюмов. Особенно женщины со страстью набросились на роскошь одежды. Шелка, бархат, меха, кружева, вышивки, пояса из серебра и золота, перстни, запястья, браслеты и ожерелья, диадемы на причудливых причёсках, жемчуг, драгоценные камни стали без всякой меры украшать платье и красавиц, и уродок. Одежда должна была скрашивать безобразие, но и красота скрывалась под белилами и румянами, стройность стана терялась под навешанным убранством. Данте говорит в своей знаменитой инвективе против порчи нравов во Флоренции (в XV песне «Рая»), что на женщине в его время больше бросается в глаза её разукрашенный пояс, чем прелесть её лица. В другом месте он резко заявляет, что только содрав с женщины накрученные на неё предметы роскоши, можно любоваться её красой. Лодовико Адимари острит, что светская флорентийка, как улитка, навьючивает себе на спину весь свой дом. Можно было, в самом деле, видеть на знатной женщине надетое целое состояние