Может быть под влиянием таких сношений с отдалёнными странами востока и юга возникал у флорентийцев интерес к произведениям, оттуда идущим специально к экзотическим животным. Особенно любили они львов, и город всегда содержал их целый зверинец. Расположен он был в центре города недалеко от того места, где впоследствии возник правительственный дворец (там до сих пор одна улица называется «улицею львов»). Эти царственные звери рассматривались, как эмблема могущества; кроме того львами как-то пользовались при устройстве публичных зрелищ. Флорентийцы питали ко львам почти суеверное почитание. Если смерть постигала хотя бы одного из них, это волновало умы, считалось плохим предзнаменованием; коммунальные власти тогда стремились, как можно скорее, приобрести нового, сколько бы это ни стоило. Наоборот, если в зверинце рождался львёнок, все радовались и праздновали событие, как счастливый знак. На содержание львов тратились большие деньги. Главный хранитель зверинца выбирался из почтенных люден и пользовался особыми преимуществами. По причудливому обычаю он должен был носить усы и длинную бороду в то время, как мода требовала, чтобы члены «хорошего общества» сбривали на лице всю растительность. Это придавало ему зловещий вид, и мальчишки при встрече с ним разбегались, страшась его, как опасного чудища. Лев, как благороднейший из зверей, мало-по-малу признан был символическим воплощением коммуны, и каменное изваяние сидящего льва, получившее наименование — il marzocco (вероятно, в связи с именем бога Марса) выставлялось в публичных местах, в особенности у входа в судилища, ибо лев также служил олицетворением правосудия
Трезвость ума и любовь к наживе были характерны в активных флорентийцах. Но с этими реалистическими свойствами сочетались, облагораживая их, вступая в борьбу с их преобладанием, иногда торжествуя, создавая высокие типы человеческого одушевления, — любовь к знанию, художественное чутье и вкус. Флоренция в глубоком средневековьи была одним из наиболее просвещённых городов Италии. Там всегда, непрерывно от римских времён жили и действовали школы «семи свободных наук», сначала классические, потом христианизованные, но с остающимся сильным влиянием древних традиций. В самые глухие времена варваризации общества Флоренция оставалась центром известного образования; её называли самым просвещённым городом северной Италии
Там были школы, устраивавшиеся епископом при его дворце, были и монастырские, особенно славились те, что действовали с XIII века в обителях францисканского и доминиканского орденов. Они носили церковный характер, но и в них культивировалась литература и философия. Позднее, освободившаяся коммуна учреждала свои особые школы, и в них врывалась светская струя в рамки преподававшегося издавна курса — низшего, филологического, тривия (трёх наук) — грамматики (и литературы), риторики (теории слова и речи) диалектики (логики и философии), — и высшего, реального, квадривия (четырёх наук) — арифметики, геометрии (с физикой), астрономии (космологии) и музыки*
[* Для подробного знакомства с явлениями и картинами средневековой жизни и культуры очень полезно читать «Книгу для чтения по истории средних веков», составленную группою учёных под редакциею проф. П.Г. Виноградова (4 выпуска, Москва, несколько изданий)]
Во Флоренции не сложился ещё университет, как в Болоньи, где он уже приобрёл известность, но научное преподавание развивалось там в улучшенных общих школах и специально в частных учёных кружках. Учитель Данте Брунетто Латини, уже процветавший в средине XIII в., был законченным учёным энциклопедистом. Он приобрёл европейскую знаменитость, и около него создавалась атмосфера острого интереса к знаниям, к интеллектуальной жизни вообще. Ещё раньше его, в самом начале XIII века флорентиец, «магистр» Буонкомпаньо славился не в одной Флоренции своим «красноречием», а это в те времена значило — своею филологическою и философскою эрудициею. Изумительная по духовному величию фигура самого Данте, истинного сына Флоренции, славного не только поэтическим гением, но и для той эпохи всеобъемлющею учёностью, доказует и свидетельствует, как внутри бурной воинственности в жизни города и жадного соперничества из-за наживы, богатства и власти подготовлялись высшие интересы духовной культуры грядущего ренессанса