Дмитрий Сергеевич Мережковский. Из «Данте» {сценарий и биография}

Умирающая смотрит на него молча, но так, что он понимает, что если он её не причастит, то она умрёт без покаяния. Тоже молча, отходит он в глубину комнаты, ставит чашу с Дарами на аналой перед иконой Богоматери, падает на колени и молится. Потом снова подходит к умирающей и говорит, осенив её крестным знаменем:
— Дева Матерь Пречистая берёт тебя под свой святой покров: не я — Она сама тебя причастит…

Слышится утренний колокол Ave Maria. Монна Ванна входит в комнату. Так же как давеча — священнику, умирающая делает ей знак, чтоб она наклонилась и шепчет ей на ухо:
— Скажи ему, что я его одного…

С тихой улыбкой, не кончив, закрывает глаза. Первый луч солнца озаряет лицо её, и монна Ванна, вглядевшись в него, угадывает то, что Беатриче хотела сказать: «Я его одного любила!»

2

Скорбь Данте, когда он узнаёт о смерти Беатриче, так велика, что близкие думают, что он умрёт или сойдёт с ума. Весь исхудалый, волосами обросший, сам на себя не похожий, так что жалко было смотреть на него, сделался он как бы диким зверем или страшилищем*
[* Boccaccio, Vita di Dante, III. — «Dante resta dans une telle douleur, dans de telles larmes, que beaucoup de ses plus proches parents et amis crurent ne les point voir finir que seulement par la mort. Il était devenu à l’extérieur une chose presque sauvage à regarder: maigre, barbu et presque entièrement transformé de ce qu’il avait coutume d’être auparavant; si bien que son aspect non seulement à ses amis, mais aussi à quiconque d’autre la voyant, inspirait par force de le compassion pour lui»]

Может быть, он и сам думает о смерти и хочет умереть

Каждый раз, когда я вспоминаю о той,
кого уже никогда не увижу,
я зову к себе смерть,
как отдых блаженный

[V.N., XXXIII, Canz. IV. Toutes les fois qu’il me souvient, / helàs, que plus jamais je ne la verrai… / j’appelle la Mort, / comme un repos plein de douceur…]

«Вскоре после того я тяжело заболел и начал бредить… И являлись мне многие страшные образы, и все они говорили: «Ты тоже умрёшь… ты уже умер!» И мне казалось, что солнце померкло, звёзды плачут, и земля трясётся. И когда я ужасался тому, чей-то голос сказал мне: «Разве ты ещё не знаешь, что Дама твоя умерла?» И я заплакал во сне, и сердце сказало мне: «Воистину она умерла!» И тогда увидел я мёртвое тело её. И так смиренно было лицо её, что, казалось, говорило: «Всякого мира я вижу начало»*
[* Vita Nuova, XXIII, pp. 56-57]
[* Всякого мира я вижу начало… — Четвёртая книга Моисеева (24, 17) {e.n.}]
{* из «Жизни Данте»: Данте тяжело заболел вскоре после того, как умер отец Беатриче 31 декабря 1289 года, следовательно, болезнь относится к началу 1290 года. Смерть Беатриче видит он в страшном видении, а свою — увидел на-яву, лицом к лицу, полгода назад, 11 июля 1289 (это вторая, после помолвки с Джеммой, полным светом истории освещённая точка в жизни Данте), в бою под Кампальдино, где аретинские Гибеллины были жестоко разбиты флорентинскими Гвельфами
«Доблестно сражаясь в первых рядах конницы… Данте подвергался величайшей опасности», вспоминает Бруни [Leon Bruni, Vita di Dante = Solerti, p.99)], и сам Данте, в драгоценном отрывке письма, уцелевшем в жизнеописании Бруни: … «в этой битве я участвовал и, хотя не был уже новичком на войне, испытал сперва большой страх, а потом, от различных приключений в бою, величайшую радость» [Leon Bruni, Vita di Dante = Solerti, p.100)]
Очень важным делом кажется Бруни участие Данте в Кампальдинском сражении, а любовь его к Беатриче — «пустяками», leggerezze [Leon Bruni, Vita di Dante = Solerti, p.99)]. Но самому Данте, может быть, наоборот: «пустяками» кажется его военная доблесть, а важным делом — любовь
Судя по тому, как он вспоминает в Новой Жизни, первый поход, вероятно, на тех же Аретинцев, в 1285 г., он не испытал, и в этом втором походе ничего, кроме «большого страха», скуки и отвращения. — «В обществе спутников моих я очень тосковал, что удаляюсь от моего Блаженства» (Беатриче) [Vita Nuova, IX]. Он ехал на коне, грустный и задумчивый, потому что против воли. Вдруг увидел на дороге бога Любви, «в лёгкой одежде, как бы рубище паломника», подобного нищему: «как будто потерял он всю свою власть… и шёл, грустно вздыхая, низко опустив голову, чтобы люди не видели его лица» [Vita Nuova, IX]. Что это — аллегория, видение, «галлюцинация», по-нашему, или нечто большее? Как бы то ни было, для самого Данте этот призрачный спутник действительнее всех других его спутников, — рыцарей, закованных в железо; а может быть, действительнее даже, чем он сам для себя. Этот таинственный призрак сопутствовал ему, вероятно, и во втором походе, так же, как в первом; всю жизнь будет он с ним неразлучен
Дважды вспомнит Данте о Кампальдинском бое, в Комедии; в первый раз, — только для того, чтобы сравнить звук военной трубы, зовущей людей умирать за отечество, с тем непристойнейшим звуком в Аду, которым один из самых зловонных бесов, Барбариччия, сопровождает каждый шаг своего шутовского военного шествия [Inf. XXI 139]; а во второй раз, — только для того, чтобы вспомнить, как один, почти никому неизвестный воин, Буонконте да Монтефельтро, погибший жалкою смертью в неприятельском войске, спас душу свою в борьбе с диаволом, последним вздохом к Деве Марии** [Purg. V 85]. Вечные судьбы души человеческой дороже для Данте, чем так называемое «спасение отечества». В свой жестокий, железный, воинственный век, он — один из самых мирных людей: не только ненавидит, но и презирает войну. И в этом, как во многом другом, к будущему ближе он, чем к прошлому и настоящему}
{«Что сделал Данте»: <…> Встреченная там {в Чистилище}, на втором уступе Горы, тень Гибеллиновского вождя, Бонконте да Монтефельтро, павшего в бою под Кампальдино, в котором и юный Данте участвовал, вспоминает о том, как, в последнюю минуту перед смертью, погибавшая душа его спаслась:
«Бежав с пронзённым горлом, / Я обагрял горячей кровью землю. / Уже потух мой взор, когда, с последним вздохом / Я прошептать ещё успел: «Мария!» / И пал на землю, мёртв… / Скажу тебе я правду, ты же людям / Перескажи её: взял Ангел душу / Мою; но дьявол закричал: «он мой! / Зачем ты хочешь у меня / Отнять его из-за одной слезинки?» [Purg. V 98]
Ангел всетаки отнял душу у дьявола, потому что и одной слезинки довольно, чтобы омыть её от всех грехов и спасти}

3

Стоя у того же письменного поставца-аналоя, как три года назад, но уже не раннею весною, а позднею осенью, когда оконные стёкла затуманены, точно заплаканы, серым дождём, и жёлтые листья осыпаются с деревьев, Данте, в полубреду, пишет торжественное, на латинском языке, «Послание ко всем Государям земли», — не только Италии, но всего мира, потому что смерть Беатриче — всемирное бедствие, знамение гнева Божия на весь человеческий род: