Дмитрий Сергеевич Мережковский. Из «Данте» {сценарий и биография}

«Грустно было всегда лицо его и задумчиво», — в этих словах Боккачио [G. Boccaccio, Vita di Dante (Solerti, p.38)], кажется верно угадано первое, от Дантова лица, впечатление: задумчивость

Я шёл, лицо так низко опустив,
Под бременем тяжёлых дум согбенный,
Что сделался похож на половину
Мостовой арки

[Purg. XIX 40]

Так идёт он по обоим мирам, тому и этому

О, злая смерть и беспощадная,
древняя матерь страданья, неотменимый приговор и тяжкий,
из-за тебя так прискорбно сердце моё,
что я иду, всегда погружённый в задумчивость…

[Vita Nuova, VIII]

«Стоя однажды в Сиене, у прилавка аптекаря и открыв предложенную ему новую книгу, погрузился он в чтение так, что, от полуденных колоколов до вечерних, простоял, не двинувшись и не заметив происходившего в городе шумного празднества, с музыкой, плясками и рыцарскими турнирами» [G. Boccaccio, Vita di Dante (Solerti, p.38)]

Первое впечатленье от лица его — задумчивость, а о втором, более глубоком, можно судить по <…> Боккачио <…>

«Данте хорошо знал себе цену и был о себе очень высокого мнения». — «Был очень горд и презрителен к людям», — свидетельствует Боккачио [G. Boccaccio, Vita di Dante (Solerti, p.51)]. «Вследствие своих глубоких знаний, был несколько высокомерен, нелюдим и презрителен», подтверждает и современник Данте, Джиованни Виллани» [G. Villani, Cron. IX 136]

Может быть, лучше всего изображено лицо Данте им самим, когда о встреченной им, на втором уступе Чистилищной горы, тени великого Мантуанского трубадура, Сордэлло, он говорит то же, что мог бы сказать о себе:

О, гордая Ломбардская душа,
Как был твой взгляд презрительно-спокоен,
Как медленно движение очей.
Когда мы подходили, ты же молча,
Следя за нами, обращал свой взор,
Как царственно-покоящийся лев!

[Purg. VI 61]

Данте знает, что гордость — смертный грех; что «гордые христиане — самые жалкие, слабые, слепые, червям подобные люди» [Purg. X 121]; что главная причина мирового зла — «проклятая гордыня того, кто Ангелов в своё паденье увлёк», и кого он видел в безднах ада, — «раздавленного всею тяжестью миров» [Par. XXIX 55]; знает он, что быть гордым — значит быть раздавленным этою неземною тяжестью; знает, потому что своими глазами видел на первом уступе Святой Горы Очищения, какою страшною казнью искупают души грех гордости:

В них пристальней вглядевшись, я увидел,
Что все они подобны были
Тем изваяньям согнутых людей,
Что иногда для потолка иль крыши
Подпорой служат и колена с грудью
Соединяют так, что тяжело
На них смотреть. Хотя одни
Сгибались больше, а другие — меньше,
Но терпеливейший из них, казалось, плакал
И говорил: «я больше не могу!»

[Purg. X 130]

Знает он, что эта казнь ждёт и его:

Я чувствую, — уже мне бремя давит плечи [Purg. XIII 138]

Уже здесь, на земле это чувствует: вот почему ходит, «сгорбившись», согнувшись, и так же, как те, раздавленные каменными глыбами, в Чистилище, плачет и говорит: «я больше не могу!» Всё это он знает, — и всетаки горд; не может, или не хочет, смириться

«О, гордая душа, благословенна
Носившая тебя во чреве!»

— скажет ему Виргилий [Inf. VIII 44]