Дмитрий Сергеевич Мережковский. Из «Данте» {сценарий и биография}

В пропасти кидается Агасфер — ищет смерти, но не находит: сломанные в падении кости сростаются, и он продолжает свой бесконечный путь. В пропасти не кидается, а падает Данте, в постоянных и внезапных переходах от надежды к отчаянию, двух миров, того и этого, вечный странник; тот мир для него всё действительней, этот — всё призрачней; всё легче падения, но мучительнее в костях, ломаемых и сростающихся, боль усталости

Очень хорошим полководцем был Угучьоне, но плохим политиком: лучше умел брать, чем удерживать взятое. Пиза и Лукка, две главных твердыни военной силы его, в Марте 1316-го года, возмутились против него. Буйною чернью, в Пизе, в его отсутствие, разграблен и сожжён был дворец его, казнены все его приближённые, и ему самому объявлен заглазный приговор изгнания [G.A. Scartazzini, Dante (1879) p.415 — С. Balbi, Vita di Dante (1857), {скорее всего} p.372]. В несколько дней пало всё его величье. Дымом рассеялась слава Монтекатинской победы, он оказался военачальником без войска и таким же изгнанником, как Данте. Снова Флоренция была спасена

Месяцев пять назад, 6 Ноября 1315-го года, объявлен был Флорентинской Коммуной, как бы в ответ на гордое письмо Данте, третий над ним приговор. Первый осуждал его на вечное изгнание, второй — на сожжение, а третий — на обезглавление [F.X. Kraus, Dante (1897) p.89 — N. Zingarelli, Vita di Dante (1914) p.79 — G.L. Passerini, Vita di Dante (1929) p.287]. Так истребляла родина-мать сына своего, Данте, огнём и железом. Смертный приговор произнесён был и над двумя старшими сыновьями его, Пьетро и Джьякопо; оба они объявлены «вне закона» [P. Fraticelli, Vita di Dante (1861), p.253 — G.L. Passerini, Vita di Dante (1929) p.287]

В 1316-м году Данте бежал, кажется, из Лукки, вместе с Угучьоне, а может быть, и с обоими бежавшими из Флоренции сыновьями в Верону, туда же, где лет пятнадцать назад, в самом начале изгнания, он уже искал и не нашёл убежища

<…>

XII

В ВЕЧНЫХ ЛЬДАХ

1

В мрачном и диком ущельи Умбрии, на такой высоте Апеннин, что оттуда видны два моря, Адриатическое на востоке и Тирренское на западе. Данте и Чино да Пистойя сидят у святой обители Ди-Фонте-Авеллана, на голой обледенелой скале над пропастью

В Италии, между двумя морями,
Близ родины возлюбленной твоей,
Возносятся Катрийские утёсы
Так высоко, что гром гремит над ними.
Там есть обитель иноков святых,
Одной молитве преданных. Там жил
И я, в служеньи Богу; только соком
Олив питался, легко, бывало.
Переносил я летний зной и стужу
Суровых зим…
Блаженствуя в чистейшем созерцаньи

[Parad., XXI, 106-117]

В ясный зимний день, глядя с головокружительной вышки Катрийских утёсов, где снег сверкает ослепительно, на тускло-багровое солнце, восходящее над непохожей ни на что земное, воздушно-зелёной полосой Адриатики и на протянувшуюся внизу, у самых ног его, как ожерелье исполинских жемчужин, голубовато-серую цепь Тосканских гор, Данте старается угадать невидимую между ними точку Флоренции

— Вон, вон там, где Арно блестит между холмов Казентино, купол Марии дэль Фиоре, как булавочная головка, чуть виднеется, а рядом с ним, башня дворца Синьории, — указывает Чино на ту невидимую точку.— Их при тебе ещё не было, ты их никогда не видал…
— И никогда не увижу! Никогда не исполнится то, на что я надеялся:

Коль суждено моей Священной Песне,
К которой приложили руку
Земля и Небо, — сколько лет худею,
Трудясь на ней! — коль суждено
Ей победить жестокость тех, кем изгнан,
Я из родной овчарни, где, ягнёнком,
Я спал когда-то… то вернусь в отчизну,
Уже с иным руном и с голосом иным,
Чтоб там же, где крещён я, быть венчанным

[Parad., XXV, 1-9]

Я знаю: смерть моя уже стоит в дверях, и, если б в чём-нибудь я был виновен, то уж давно искуплена вина, и мир давно могли бы дать мне люди… Слышал ты, мой друг, что я осуждён, третьим приговором за то, что не хотел вернуться в отечество, согласившись на позорную милость ворам, убийцам и разбойникам? Первым приговором осуждён я на вечное изгнание, вторым — на сожжение, а третьим — на обезглавление.. Так сына своего истребляет родина-мать огнём и железом… А всё-таки, всё-таки, нет для меня места на земле любезнее Флоренции, и больше всех людей я жалею тех несчастных, кто, томясь в изгнаньи, видит отечество своё, только во сне…