Дмитрий Сергеевич Мережковский. Из «Данте» {сценарий и биография}

Уличные бои возобновились после венчания с новою силою. Чтобы избавить от них несчастный город, Генрих вышел из него и только теперь, наконец, двинулся туда, где был «корень зла», и куда звал его Данте, — на Флоренцию. 19 Сентября подошёл он к самым воротам её, так-что осаждённые ждали, с часу-на-час, что он войдёт в город, и думали, что пришёл их конец. Множество флорентинских изгнанников, тоже с часу-на-час ожидавших возвращения на родину, сбежалось к императору. Но среди них не было Данте [N. Zingarelli, Vita di Dante (1914) p.75 — С. Balbi, Vita di Dante (1857), p.345]. «К родине своей питал он такую сыновнюю любовь, что, когда император, выступив против Флоренции, расположился лагерем у самых ворот её, Данте не захотел быть там… хотя и сам убеждал Генриха начать эту войну», — вспоминает Леонардо Бруни [Leon Bruni, Vita di Dante = Solerti, p.103]. Кару Божию звал Данте на преступную Флоренцию, а когда уже готова была обрушиться кара, не захотел её видеть: духу у него не хватало радоваться бедствиям родины. Это значит: явно ненавидел и проклинал её, а тайно любил; было в душе его «разделение» и в этом, как во многом другом

Только случай спас Флоренцию: вдруг подоспевшая, из Романьи, Тосканы и Умбрии, помощь союзников принудила Генриха отступить и начать правильную, надолго затянувшуюся осаду города. Когда же наступила зима, то смертность от холода, голода и повальных болезней увеличилась в императорском войске так, что Генрих вынужден был, сняв осаду, 6 Января уйти на зимние квартиры в соседнее с Флоренцией местечко, Поджибонси (Poggibonsi) [G.L. Passerini, Vita di Dante (1929) p.259 — С. Balbi, Vita di Dante (1857), p.344]

Следующий, 1213 год, был для императора тягчайшим из трёх тяжких годов Итальянского похода. Теперь уже все могли видеть в Генрихе то, что первый увидел в нём Данте, — обречённую на заклание жертву

Если мера человека узнаётся лучше всего в страданиях, то прав Данте, не называя Генриха иначе, как «духом высокий Арриго», l’alto Arrigo. Душу свою он отдаст за чужой несчастный народ, который поступит с ним так же, как злое и глупое дитя, «если бы, умирая от голода, оно оттолкнуло кормилицу» [Par. XXX 140]

Всеми покинутый, в чужой полувражеской стране, где самый воздух напоён предательством, как воздух Мареммы — болотной лихорадкой, Генрих видит, как войско его, с каждым днём уменьшается, тает, от постоянных, тоже предательских засад и нападений полувоенных полуразбойничьих шаек, бывших для этого доблестного, но изнеможённого войска тем же, что ядовитые жала бесчисленных мух — для издыхающего льва. Гнусно изменяют Генриху все, но гнуснее всех — папа, — сначала тайно, а потом и явно, когда императора Священной Римской Империи, им же провозглашённого, в недавней энциклике, «посланником Божиим», — вдруг испугавшись в нём соперника земному владычеству пап и как бы сойдя съума от этого страха, — он отлучает от Церкви. Видеть, как пастырь Христов сделался волком, всем верующим было страшно, но страшнее всех Генриху, потому что он больше всех верил ему и на него надеялся [G.L. Passerini, Vita di Dante (1929) p.245]

Ко всем этим испытаниям внешним присоединилось и внутреннее — потеря нежно-любимой жены и брата: оба умерли, всё в том же несчастном походе, так-что скорбь его растравлялась терзающим сомненьем: имел ли он право жертвовать чужому, неблагодарному народу не только собой, но и теми, кого больше всего на свете любил? [Pierre Gauthier, Dante le Chrétien (1930) p.232] Мука этого сомненья, может быть, облегчалась для него только тем, что смерть и ему самому уже смотрела в глаза: медленный, но жестокий и неисцелимый недуг подтачивал силы его, как медленный яд. Бывали дни, когда измождённое, прозрачно-бледное, точно восковое лицо его напоминало лицо покойника