Дмитрий Сергеевич Мережковский. Из «Данте» {сценарий и биография}

«Генрих был человек великого сердца… мудрый, благочестивый… и праведный; был доблестный воин», вспоминает летописец, Дж. Виллани [G. Villani, Cron. VIII 101], — «Богу Всемогущему угодно было пришествие Генриха в Италию для того, чтобы совершилась в ней казнь всех тиранов… и чтобы самовластие их было навсегда уничтожено», — вспоминает и другой летописец, Дино Кампаньи [D. Compagni, Cron. III 23]. Вот почему, по свидетельству Виллани, «не только западные, но и восточные христиане, и даже неверные следили за походом Генриха с таким вниманием, что можно сказать: не было в те дни, события, равного этому» [G. Villani, Cron. IX 53]

Мир, затаив дыхание, ждал от нового императора, «посланника Божия», торжества человеческой совести там, где она всегда бывает поругана больше всего — в делах государственных. «Скажет праведник: есть Бог, судящий на земле» (Пс. 57, 12), — на это надеялись от Генриха все лучшие люди; но, может быть, никто не надеялся так, как Данте

О, Господи, когда же, наконец,
Увижу я Твоё святое мщенье?

[Purg. XX 94]

На этот вопрос его, как будто отвечал ему мститель Божий, император Генрих: «сейчас увидишь»

Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко… ибо видели очи мои спасение Твоё (Лк. 2, 29-30), —

мог бы сказать Данте, вместе с другом своим, поэтом Чино да Пистойя [E.G. Parodi, L’idéale politico di Dante (1921), p.106]

В эти дни, Данте испытывал, может быть, чувство, подобное тому, какое испытает, выйдя из Ада, «чтоб вновь увидеть звёзды» [Inf. XXXIV 139]

Когда из мертвенного воздуха я вышел,
печалившего сердце мне и очи,
то усладил их, розлитой по небу
прозрачному до высшей сферы звёзд,
нежнейший свет восточного сапфира

[Purg. I 13]

В 1311-м году, в самом начале похода, пишет он такое же торжественное послание «ко всем государям земли», как двадцать лет назад, по смерти Беатриче. Но то было вестью великой скорби, а это — великой радости

«Всем государям Италии… Данте Алагерий, флорентинский невинный изгнанник… Ныне солнце восходит над миром… Ныне все алчущие и жаждущие правды насытятся… Радуйся же, Италия несчастная… ибо жених твой грядёт… Генрих, Божественный Август и Кесарь… Слёзы твои осуши… близок твой избавитель» [Epist. ad Cane Grande, V]

Может быть, казалось Данте, что в эти дни готово исполниться услышанное им в видении пророчество бога Любви тем трём Прекрасным Дамам, таким же, как он, нищим и презренным людьми, вечным изгнанницам:

Любовь сказала: «подымите лица,
Мужайтесь: вот оружье наше…
Наступит час, когда, в святом бою,
Над миром вновь заблещут эти копья!»

Слишком настрадавшиеся люди легко обманываются ложными надеждами: так обманулся и Данте надеждой на Генриха; принял мечту за действительность, облака — за горы, марево воды — за настоящую воду

Генрих и Данте близки друг другу хотя и очень глубокою, но не последнею, близостью. Та же у обоих «прямота», drittura, по слову Данте, — как бы одна, идущая от души человеческой к миру и к Богу, геометрически-прямая линия правды, противоположная всем кривым линиям лжи. Оба — «люди доброй воли», — те, о ком Ангелы пели над колыбелью Спасителя:

Мир на земле, в людях доброй воли. Pax in hominibus bonae voluntatis

Оба — высокие жертвы человеческой низости. Главная же близость их, может быть, в том, что оба — люди не своего времени. Но здесь начинается и то, что их разделяет: Данте — человек далёкого будущего, а Генрих — близкого прошлого; тот родился на тридцать-сорок веков раньше, а этот — на три-четыре века позже, чем следует. Римская Священная Империя Генриха отделена от Монархии Данте тем же, чем прошлое отделено от будущего, и непохороненный покойник — от нерожденного младенца