Дмитрий Сергеевич Мережковский. Из «Данте» {сценарий и биография}

Лицо* у Данте такое, как на портрете Джиотто: полузакрытые, как у человека засыпающего или только что проснувшегося, глаза; в призрачно-прозрачном, отрочески-девичьем лице — неисцелимая грусть и покорная жертвенность, как у любящего, чьё сердце пожираемо возлюбленной; губы бескровны, точно всю кровь из жил высосал жадный вампир — сладкий и страшный бог-демон Любви
{* из «Жизни Данте»: Кажется, лучше всего увидел и понял лицо Данте, в «Новой Жизни», — Джиотто, в портрете-иконе над алтарём часовни Барджелло: полузакрытые, как у человека засыпающего, или только что проснувшегося, глаза; в призрачно-прозрачном, отрочески-девичьем лице — неисцелимая грусть и покорная жертвенность, как у любящего, чьё сердце пожираемо возлюбленной; губы бескровны, точно всю кровь из жил высосал жадный вампир, — «сладкий и страшный» бог-демон Любви}

<…>

ЛИЦО ДАНТЕ*

{*семнадцатая глава из книги «Жизнь Данте»}

Кажется, в <…> последние годы жизни, изваяно было лицо Данте страданием, как резцом искусного ваятеля

«Роста он был среднего и, в зрелые годы, ходил немного сгорбившись, важной и тихой поступью, — вспоминает Боккачио. — Лицо имел продолговатое, нос орлиный… большие глаза»

«Очи ястребиные», или орлиные, такие же, как, по слову Данте, были у Цезаря [Inf. IV 123], — то подёрнутые мутной плёнкой, как у спящего орла, то сверкающие, прямо на полдневное солнце в зените смотрящие, как у того же орла, в полёте, или у Беатриче, в раю:

…смотрит на солнце так прямо и пристально, как никогда и орёл на него не смотрел [Par. I 47]

«Челюсти большие, — продолжает вспоминать Боккачио, — нижняя губа выдавалась вперёд; цвет лица смуглый; волосы, на голове и на бороде, чёрные, густые и курчавые» [G. Boccaccio, Vita di Dante (Solerti, p.36)]

Слишком привычное для нас, но недостоверное и в поздних, от XV-го и XVI-го веков, изображениях, едва ли уже не классически-условное, лицо Данте, гладко-бритое, голое, запечатлелось в нашей памяти так, что, вопреки свидетельству Боккачио, а может быть, и самого Данте [Purg. XXI 67], мы не можем представить себе это лицо с бородой. Вот, кажется, ещё один из бесчисленных признаков, хотя и маленький, но несомненный, того, как исторически-подлинное, живое лицо Данте нам неизвестно. Джиоттова стенопись над алтарём в часовне Барджелло, с лицом Данте, забелённым известью, — лучший символ того, как это лицо забыто людьми и презрено. Если же внешнее лицо его презрено так, то внутреннее, — тем более

Странный для нас, как бы женский, головной убор XIII-го века, — тёмный, монашеский куколь или острый колпак с двумя полотняными, белыми лопастями наушников и загнутой назад верхушкой, — усиливает в этом тонком, безусом и безбородом лице, почти жуткое впечатление чего-то женского, как бы старушечьего или стародевического, напоминающего лицо древней Сибиллы, Виргилиевой спутницы в аду, или могучей вызывательницы мёртвых, Аэндорской волшебницы