Дмитрий Сергеевич Мережковский. Из «Данте» {сценарий и биография}

Вот в чём сила Флоренции, — в восстании против чужеземного ига за свободу отечества. Люди слышат: «Римская Священная Империя», — и сердца их остаются холодными; слышат: «Отечество», — и сердца их горят. «Долой чужеземцев! Fuori lo straniero!» — этот клич, которому суждено было сделаться голосом веков и народов — началом всемирной войны, — впервые прозвучал тогда, в Милане. Понял ли Данте страшный смысл его и, если понял, то повторил ли бы его, даже ради спасения отечества?

Близкое прошлое — за Генрихом, далёкое будущее — за Данте, а ближайшее настоящее — за Флоренцией. Те оба реют где-то в облаках, а эта твёрдо стоит на земле; у тех — мечта, а у этой — действительность. И сколько веков пройдёт, прежде, чем люди поймут, что Данте был всё-таки прав, и что воля его ко всемирности выше, чем воля врагов его к отечеству! Сила настоящего, в борьбе с бывшим и будущим, так велика, что в те дни, когда шла борьба, сам Данте мог усомниться в своей правоте

Вот что скажет, через двести лет, о тех самых «Флорентинцах негоднейших», sceleratissimi, которых Данте так презирал, почти такой же среди них одинокий, так же ими непонятый и презренный, как он, великий Флорентинец, Макиавелли: «кажется, ни в чём не видно столь ясно величие нашего города, как в тех междуусобиях, divisione (città partita, по горькому слову Данте), которые могли бы разрушить всякий другой великий и могущественный город, но в которых величие нашего — только росло. Сила духа и доблесть, и любовь к отечеству были у граждан его таковы, что и малое число их, уцелевшее в тех междуусобиях, сделало больше для его величия, чем все его постигшие бедствия могли сделать для его погибели» [Machiaveli, Istorie fiorentine, Proemio]

Если в малой тяжбе Данте с Флоренцией, прав не он, а Макиавелли, то, в великой тяжбе прошлого с будущим, кто из них прав, — этого, и через семь веков после Данте, никто ещё не знает

Вылезши, наконец, не без больших потерь, из болота Ломбардской войны, Генрих всё же идёт не на Флоренцию, куда зовёт его Данте, а в Рим, где, по вековому преданию, должно было венчаться императору Священной Римской Империи. 7 Мая 1312-го года, вступает он в Рим, занятый войсками второго, после Флоренции, злейшего врага своего, Роберта Анжуйского, короля Неаполя

Кровью залили уличные бои развалины Вечного Города. Базилика св. Петра, где надо было венчаться Генриху, занята была, так же, как весь Ватикан, войсками Роберта. Папы не было в Риме. В жалком и постыдном Авиньонском плену у французов, сам француз, «Гасконец», il guasco, как назовёт его презрительно Данте, всё ещё мечтает он о земном владычестве пап и, боясь за его последний клочек, Римскую область, — как бы не отнял её император, — подло и глупо изменяет им же только-что заманённому в Италию Генриху; делает с ним то же, что разбойник — с заманённой жертвой: режет его в западне; войско Роберта в папских руках, — разбойничий нож

Кардиналы отказываются, конечно, не без ведома папы, венчать Генриха, под тем предлогом, что сделать этого нельзя нигде, кроме базилики Петра. Но римский народ, верный до конца императору (все простые люди из народа, такие же «прямые» сердцем, как он сам, будут верны ему до конца), почти насильно принуждает кардиналов к венчанию. Папский легат, тоже изменник, тайный друг и пособник Роберта, венчает Генриха в Латеранском Соборе, 29 Июня, в день Петра и Павла [N. Zingarelli, Vita di Dante (1914) p.74 — G.L. Passerini, Vita di Dante (1929) p.258]. Нехотя и не там, где надо, изменниками, слугами папы-изменника, венчан, как бы накриво, накосо, Генрих Косой: так посмеялся над ним и в этом вечный спутник его, насмешливый демон