Дмитрий Сергеевич Мережковский. Из «Данте» {сценарий и биография}

— Ты из Равенны, мой друг? — спрашивает Данте.
— Да, с письмом к тебе от государя

Подаёт ему пергаментный свиток с подвешенной к нему на нитке красного шёлка золотой печатью

— Вот прочти — увидишь, что кончились все твои бедствия и что вернёт тебе Равенна то, что отняла Флоренция, — вечный мир!

Взяв письмо, Данте отходит к окну

Белые цветы мороза на нём розовеют от солнца, как будто тёплою кровью наливаются. Данте крестится и, не распечатывая письма, долго, молча, смотрит сквозь слёзы на светлеющее небо, где горит Звезда Любви

XIII

СВЕТ АЛЕБАСТРОВЫХ ОКОН

1

В очень простой, почти бедной, палате Равеннского дворца, мессер Гвидо да Полента, окружённый придворными дамами и рыцарями, сидит в высоком кресле, под зелёным шёлковым пологом, шитым золотыми орлами рыцарского герба да Полента*
{из книги «Жизнь Данте»: Многое должны были простить друг другу Гвидо и Данте. Два государя, возвысившие род Полента, Бернардино и Ламберто, яростные Гвельфы, усердно помогали мечем и советом «Флорентинцам негоднейшим», в их войне-восстании против Арриго Высокого, «Посланника Божия», чья кровь была на них и на всём роде Полента [С. Ricci, L’ultimo rifugio di Dante (1921), p.50]. Это должен был Данте простить Гвидо, а тот ему — жестокие оскорбления рода его, в Комедии, где заклеймены Полента, как злейшие «тираны», поджигатели вечных войн и «приблудные дети», выродки [Inf. XXVII 37. — Purg. XIV 99], а родственники Гвидовой супруги, — как «фальшивомонетчики» [Inf. XXX 71. — С. Ricci, L’ultimo rifugio di Dante (1921), p.142]
Может быть, таинственно сблизила оскорблённого с оскорбителем и помогла им друг друга простить грешная для мира, но для них святая память Франчески да Римини, чья кровь текла в жилах Гвидо: отец Франчески был братом его отца
Земля, где Данте нашёл последнее убежище, Равенна, была родной землёй Франчески: «Я родилась на берегу, у моря, / Куда с притоками своими По / Вливается, чтоб вечный мир найти» [Inf. V 97]}

Данте, подойдя к нему, хочет стать на колени, но тот, поспешно наклонившись, подымает его и, крепко обняв, целует

— Добро пожаловать, мой друг! — говорит так же просто и ласково, как намедни тот величайший старик-пастух, в пещере. — Вот счастливейший день жизни моей! Мне говорить не нужно, — ты сам знаешь, или узнаешь скоро, что не я тебе оказываю честь и милость, приглашая жить у меня, а ты — мне, соглашаясь на это, потому что поэты — цари, больше всех царей земных.
— Знаю, государь, что благодарить не нужно. Вечною славой твоей будет не то, что ты спас поэта, а то, что человек спас человека, брата — брат, когда на крик погибающего: «Есть ли в мире живая душа?» ты один ответил: «Есть!» Я был, как тот путник на большой дороге, попавшийся разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили и ушли, оставив едва живого; лучшие же люди дней моих были подобны тому левиту и священнику, которые прошли мимо него*, а милостивый Самарянин — ты, государь. После Той, Кого я назвать не смею, потому что имя Её для меня слишком свято, сделал для меня добро величайшее — ты. Душу мою спасла Она, а ты — тело, но ведь иногда и тело стоит души: надо его спасти, чтоб не погибла душа.
— А знаешь, Данте, кто мне про тебя напомнил?
— Кто, государь?
— Та, чья кровь течёт в жилах моих, чей отец был братом моего отца, и чья память для нас обоих священна, — Франческа да Римини

О, милая, родная нам душа…
Владыку мира, будь Он нашим другом, —
Молили б мы дать мир тебе за то,
Что пожалел ты нас в великой скорби!**

Эта молитва будет исполнена: не я, а Франческа да Римини, даст родной душе Данте, в своей родной земле, вечный мир!
[* Лк. X, 30-33 {e.n.}]
[** Речь идёт о трагической гибели*** Паоло и дочери Гвидо да Полента Франчески да Римини в 1289 г. Историю Франчески воссоздаёт в комментарии к Дантовой поэме Боккаччо. Франческа оказалась средством примирения между родом Полента и родом Малатеста. Полента согласился выдать Франческу замуж за сына Малатеста, урода Джанчотто. Вместо уродливого жениха Франческе представили его брата, красавца Паоло, с которым была сыграна свадьба. Обман был раскрыт после брачной ночи. Франческа отказалась признать в Джанчотто законного мужа. Вернувшись из отъезда, Джанчотто застал Паоло у Франчески и убил обоих. О Франческе и Паоло Данте упоминает в ст. 73-75 Песни V «Ада». О, милая, родная нам душа… — цитируются стихи 88-93 песни 5 «Ада» {e.n.}]
{*** Прелюбодейная жена, Франческа да Римини, вспоминает свою преступную в глазах людей и Богом осуждённую, наказанную адом, но для неё самой, и здесь, в аду, всё ещё святую любовь к мужнину брату, Паоло Малатеста****: Любовь, что благородным сердцем рано / Овладевает, — овладела им / К недолговечной прелести моей, / Так у меня похищенной жестоко, / Что всё ещё о том мне вспомнить больно [Inf. V 100]
{**** из книги «Жизнь Данте»: В 1282 году, Данте мог видеть на улицах Флоренции тогдашнего военачальника Флорентинской Коммуны, Капитана дэль Пополо, юного, прекрасного и благородного рыцаря, Паоло Малатеста, одного из тех, о ком он скажет: Любовь и сердце благородное — одно / И то же [Vita Nuova, XX]
А года через три, узнав, что Паоло убит братом в объятиях жены его, Франчески да Римини, — Данте, если не подумал, то, может быть, смутно, как в вещем сне, почувствовал, что и его любовь к чужой жене, монне Биче де Барди, могла бы иметь не бескровный, небесный, а такой же земной, кровавый конец [F. Torraca, Nuovi studi danteschi (1921) p.511 — H. Hauvette, Dante (1919), p.363]}
«К прелести моей» (в подлиннике сказано вернее, «верным голосом»: «к моему лицу прекрасному», de la bella persona, потому что для любящего всё тело любимой так же лично, как лицо), — вот одна из двух геометрических точек, а другая: «всё ещё мне больно», ancor m’offende; и между этими двумя точками, двумя словами, — молчание — «взрыв»: молния того лезвия, которым застигший любовников, муж пронзает вместе обоих. В смерти соединятся они так же, как в любви; были «два одною плотью» в мгновенном вихре страсти, и будут — в вечном вихре ада: …Те двое неразлучны в вечном вихре, / И так легко-легко несутся в нём [Inf. V 75]
Если бы Шекспир или Гёте написал трагедию о любви Франчески, то, может быть, сказанное там было бы слабее, чем умолчанное здесь. Душу человечества Данте спрашивает молча, и она отвечает ему, тоже молча, только символами-знаками, а если бы ответила словами, то, может быть, это были бы его же собственные слова: Я узнаю любви древнейшей пламя [Purg. XXX 48]
Нарушив новую заповедь, человеческую, в браке, — нарушила ли Франческа, или исполнила заповедь Божию, древнейшую: «да будут два одною плотью»? На этот безмолвный вопрос Данте могла бы ответить Душа человечества так же, как ответил Сын человеческий: Женщина! где твои обвинители? Никто не осудил тебя? Она отвечала: никто, Господи. Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши (Ио., 8, 10-11)
Как потрясён сам Данте этим ответом, видно из последних стихов песни: Меж тем, как говорил один из духов, — / Другой, внимая молча, плакал так, / Что я, от жалости лишившись чувств, / Как тело мёртвое, упал на землю [Inf. V 139]
Брачный закон человеческий Франческа нарушила, а монна Пия исполнила; но и эта, невинная, так же погибла, как та, виновная
Знатный гражданин Сиены, мессер Нэлло дэлла Пьетра, сначала нежно любил жену свою, монну Пию, а потом, изменив ей для другой, заточил её в замок среди лихорадочных болот Мареммы, где умирала она недостаточно-скоро для мужа и его любовницы. Духу не имея убить её сам, потому-ли что был трусом, или потому, что всё ещё помнил былую любовь свою, мессер Нэлло подкупил слугу для этого убийства, и тот, когда монна Пия стояла однажды у открытого окна, подкравшись к ней сзади, схватил её и выбросил на площадь замка с такой высоты, что она разбилась на смерть [M. Barbi, Dante (1933) — Bull. Soc. Dant. XXV 60 — С. Grabherr, La Divina Commedia (1936), II, 64]
Встреченная Данте в преддверии Чистилища, тень её молит жалобно: «Увы! когда вернёшься ты на землю / И отдохнёшь от долгого пути, / То вспомни обо мне. Я — Пия; / В Сиене родилась, убита я в Маремме, — / Как, знает тот кто камень драгоценный / В знак верности, мне на руку надел» [Purg. V 130]
Снова и здесь, всё в той же «механике взрывов», — две точки — два слова: «убита», и «камень драгоценный», а между этими словами — вся умолчанная трагедия любви: между прозрачною голубизною сапфира на обручальном кольце — знаке, увы, обманувшей верности, и тусклою голубизною болотных туманов, — «чернокрасная», perso, как воздух ада, на серых камнях замковой площади запёкшаяся кровь}