Дмитрий Сергеевич Мережковский. Из «Данте» {сценарий и биография}

— Ну, что же, учитель, война или мир? — спрашивает Пьетро да Джиардино.
— Кажется, мир, хотя это дело оказалось труднее, чем думал государь, и думали мы все… О, как бы я был счастлив, если бы это величайшее и святейшее из дел человеческих — мир, был моим последним делом на земле!
— Почему последним?
— Не знаю… Может быть, потому, что мне хотелось бы… Да нет, не надо говорить об этом, — лучше делать молча…

Путники едут из Киоджии, на конях и мулах, до местечка Лорето, где ночуют

На следующий день, переправляются через устье По со многими рукавами, на больших, плоских, ограждённых перилами, лощаниках, где помещается не только множество пеших и конных, но и целые, запряжённые волами, телеги. Так доезжают до Бенедиктинской обители, Помпозы, чьи великолепные, многоцветными изразцами украшенные, колокольни возвышаются над цветущими садами и рощами, служащими для иноков неверной защитой от убийственных лихорадок соседних болот

Путь третьего дня идёт по узкому перешейку, отделяющему Адриатическое море от бесконечных Комакийских лагун и болот, где первые, только-что выпавшие, августовские дожди, увлажнили и размягчили жёсткий, высушенный летним зноем, растрескавшийся чёрный ил. Тускло-багровое, без лучей, солнце опускается в море, как раскалённый докрасна, чугунный шар. В воздухе, от подымающихся над болотом густых испарений, — сине, как от дыма. Тихим звоном звенят на ухо путников тучи, разносящих заразу болотной лихорадки, почти невидимых, прозрачно-зелёных комаров — зензан

— Хуже здешних мест нет нигде, особенно после первых осенних дождей, — говорит Фидуччио Милотти, врач.— «Первый дождь — к смерти вождь», сказывают здешние жители. Тут и зверь не живёт, и птица не летает, от «злого воздуха», malaria… Помнишь, Данте, как у тебя, в Аду, об этом сказано:

Как человек, в болотной лихорадке,
Трясётся весь, в предчувствии озноба,
И ноги у него уже синеют,
Едва вдали сырую тень завидит…

Данте кутается в тёмный плащ

— Что ты, мой друг, уж не знобит ли?
— Нет, ничего… Скоро будем в Равенне?
— К ночи

Вдруг остановив мула, вынимает Милотти из мешка походную фляжку, наливает в чарку вина и подаёт Данте

— Пей, — согреешься, а на ночь дам потогонного, да крови змеиной два грана, да единорожьего рога два с четвертью, и завтра, Бог даст, встанешь как встрёпанный…

Последняя часть пути до Равенны идёт, на несколько вёрст, сосновым бором, Пинетой. Снова видит Данте «Божественный Лес», divina foresta, подобие Земного Рая на святой Горе Очищения. Но слишком сладко поют в нём птицы, жужжат пчёлы, журчат воды, благоухают цветы; слишком торжественно отвечает протяжному гулу сосен далёкий шум Адриатических волн, как всем голосам человеческим, во времени, отвечает Глас Божий, из вечности: Данте чувствует, что смертельная отрава «злого воздуха», malaria, уже течёт в его крови

<…>

4

В 1321-ом году, в ночь с 13-го сентября на 14-ое, день Воздвижения Креста Господня и поминовения крестных язв св. Франциска Ассизского, государь Равенны, Гвидо да Полента, сыновья Данте, Пьетро и Джьякопо, дочь его, Антония, ученики и друзья собрались в комнате умирающего Данте. Инок Францисканской обители читает отходную таким уныло-однозвучным голосом, как жужжание болотных комаров — зензан

Данте, уже причастившись, лежит на постели, в длинной, тёмно-коричневой, грубого войлока, подпоясанной верёвкой, монашеской рясе нищих братьев св. Франциска. Руки сложил крестом на груди и закрыл глаза, с таким неподвижно-каменным лицом, что смотрящие на него не знают, жив он или умер