Дмитрий Сергеевич Мережковский. Из «Данте» {сценарий и биография}

Кажется, в 1314 году, Данте ищет покровительства у бывшего главы Пизанских Гибеллинов, Угучьоне дэлла Фаджиола (Uguccione della Faggiuola). Это был человек такого исполинского роста и такой непомерной силы, что оружейные мастера ковали ему оружие, которого поднять, и латы, которых надеть не мог бы никто, кроме него. Но этот, с виду грубый, дикий, почти страшный исполин имел сердце доброе, детски-простое и одарённое тем, что Данте ценил в людях больше всего, — «прямотою», drittura [G.A. Scartazzini, Dante (1879) p.403]. Хитрых и ловких пройдох, «прирождённых торгашей и менял», «флорентинцев негоднейших», этот великодушный рыцарь ненавидел так же, как Данте. Воин великой отваги и искусный полководец, продолжая дело императора Генриха, возобновил он войну с Флоренцией и, 29 Августа 1315 года, в бою под Монтекатино разбил наголову Тосканских Гвельфов, главных союзников и защитников Флоренции [G.A. Scartazzini, Dante (1879) p.412 — N. Zingarelli, Vita di Dante (1914) p.412]. Так же, как два года назад, казалось и теперь, что дни её сочтены; так же, как тогда, — император Генрих, стоял в её воротах теперь Угучьоне, может быть, мститель за Генриха; так же готов был и этот, как тот, по слову Данте, «раздавить ту ехидну, пожирающую внутренности матери своей, Италии, чьё имя — Флоренция»

Видя грозную опасность и, может быть, надеясь поселить во вражьем стане раздор, Флорентинская Синьория решила помиловать наименее виновных изгнанников, позволив им вернуться на родину, под двумя условиями, — одним, лёгким, — пенею в сто золотых малых флориновых, а другим, тяжёлым, — участием в покаянном шествии, общем для всех милуемых преступников, — в том числе и обыкновенных воров, убийц и разбойников: все они должны были идти в церковь Иоанна Крестителя, босоногие, с зажжёнными свечами в руках и в тех позорных колпаках, в каких сжигали еретиков, колдунов и прочих богоотступников [P. Fraticelli, Vita di Dante (1861), p.231 — G.L. Passerini, Vita di Dante (1929) p.293]. Многие подчинились этим условиям и вернулись на родину; но не подчинился Данте

Кажется, вскоре после Монтекатинского боя, получив сначала письмо от племянника, может быть Николо Донати, а потом ещё несколько писем от флорентинских друзей, с предложением выхлопотать и ему помилование, он ответил им одним общим отказом [G.L. Passerini, Vita di Dante (1929) p.294]

…«Пишете вы мне, что если бы я, согласно объявленному ныне во Флоренции закону о возвращении изгнанников, уплатил назначенную пеню, то мог бы получив прощение, вернуться на родину… Смеха достойное предложение!… Так ли должно вернуться в отечество своё, после почти пятнадцатилетнего изгнания, Данте Алагерию? Этого ли заслужила невинность его, явная всем, и труд бесконечный в поте лица? Нет, да не унизится так муж, знающий, что такое мудрость… да не примет он милости от обидчиков своих, как от благодетелей… Если только таким путём могу я вернуться во Флоренцию, то я никогда в неё не вернусь. И пусть! Не всюду ли я буду видеть солнце и звёзды? Не под всеми ли небесами буду созерцать сладчайшие истины, не предавая себя позору пред лицом Флорентинских граждан? Да и хлеба кусок я найду везде» [Epist. ad Cane Grande, XII]

Дрогнула бы, может быть, рука у Данте, когда писал он сам себе этот приговор вечного изгнания: «я никогда не вернусь во Флоренцию, nunquam Florentiam introibo», — если бы он меньше надеялся на то, что после Монтекатинской победы, вернётся на родину не кающимся грешником, а торжествующим мстителем. Но и этой второй надежде, так же, как той, первой, — на Итальянский поход Генриха, — не суждено было исполниться. Точно какой-то насмешливый рок давал ему надежду, подносил чашу студёной воды к жаждущим устам, как в муке Тантала, и тотчас отнимал её, так, чтобы мука жажды росла бесконечно